Ле художники эпохи Тан стремились изобразить эту динамику тушью на бумаге или шелке[412]. Портрет боевого коня Сюань-цзуна по имени «Сияние Ночи», выполненный придворным художником Хань Ганем, странно искажен – так автор пытался запечатлеть на двухмерной поверхности те качества, которые ценились в лошади. Хань подчеркивает округлость плеч и бедер коня, и вокруг этих идеализированных форм выстраивается весь силуэт. Детали тоже не отступают от идеала, каким его представлял себе Бо Ле: уши торчком, глаза сияют, глазницы круглые сверху и плавно изогнутые снизу, морда сверху квадратная, снизу округлая. Шедевр Ханя копировался несчетное количество раз и послужил образцом для множества художников, что рисовали лошадей после него[413].
В отличие от европейских портретистов более поздних веков, художники эпохи Тан изображали в основном лошадей, а не всадников на лошадях. Они стремились не прославить седока, но проникнуть в суть самого животного. «Те, кто хорошо разбираются в изображениях лошадей, обращают внимание на внутреннюю суть и мышечную силу изображенного, – писал Лю Даочунь, живший в XI в. знаток лошадей и признанный художественный критик. – Если внутренняя суть совершенна, то появляется чувство, а если мышечная сила крепка, то появляется мощь, и начинаться все должно со рта, глаз, носа, ушей, копыт и суставов». Целью художника, так же как и автора барельефов лошадей, украшавших мавзолей Тай-цзуна, было создать нечто, что – будь магия достаточно сильной – могло бы ожить.
Знаменитый портрет «Сияния Ночи» кисти Хань Ганя, около 750 г.
Вообще, что необычно для этого периода, художники рисовали с натуры. Только быстросохнущие мазки кисти китайского художника могли передать на шелке и бумаге живость движений лошади. Ду Фу, величайший из поэтов эпохи Тан, в стихотворной форме поведал, как рисовал ее некий полководец Цао:
У покойного императора был небесный конь,
Пегий Цветок Нефрита.
Перед императорским троном,
Перед дворцом,
Возвышаясь до небес, он позировал вам.
Присутствующий император, улыбаясь,
Наполнил ваши ладони золотом.
Главный конюх и стража дворца уныло на это взирали.
Ваш ученик, Хань Гань,
Отточил свой талант
В рисовании лошадей
Замечательной внешности.
Но Хань рисовал только мышцы,
А вы рисовали суть.
Разве можно позволить такому прекрасному коню
Сгинуть без следа?
Полководец, вы прекрасно рисуете,
Ваше искусство – отражение вашей гениальности[414][415].
Если бы не рисование с натуры, чистый формализм эстетических критериев Бо Ле не позволил бы нарисованным лошадям эпохи Тан выглядеть так, будто они вот-вот сойдут с полотна.
Художники, пусть и предавались столь метафизическому занятию, руководствовались и вполне земными мотивами, изображая выдающихся лошадей: эти портреты помогали животным попасть в императорские конюшни. Если лошадь туда брали, портретист получал в награду щедрые чаевые. Художники выступали в роли китайских сынчи, подмечая в лошади признаки ее многообещающего будущего.
Кроме широко известных рисунков тушью, на которых изображены одни только лошади или лошади с конюхами, танские мастера создавали миниатюрные скульптуры всадников на лошадях: элегантных женщин, играющих в поло, бесстрашных охотников или усталых путешественников. Статуэтки из обожженной глины покрывали глазурью трех канонических цветов: зеленого, коричневого и желтого (по-китайски такая керамика называется сань-цай). После обжига из печи выходили поразительно реалистичные фигурки; мерцающая глазурь напоминала гладкую шкуру лошади в испарине. Некоторые экземпляры лишились глазури и дошли до нас в виде голой терракоты. Но и в этом случае кони с бочкообразной грудью и мощными мускулистыми ногами выглядят так, будто готовы пуститься в галоп. Эти драгоценные вещицы клали в гробницы танских сановников, чтобы потусторонние лошади помогали им в загробном мире.
Стараниями танских художников и поэтов лошадь стала цениться как красивая вещь, как объект желания сама по себе, безотносительно ее пользы для государственных или военных дел. Коллекционеры столетиями гонялись за танскими портретами лошадей; путешественники привозили домой их копии, приезжие художники с далекого запада знакомились с китайскими коллекциями – и в результате им стали подражать повсюду, от Шираза до Дели[416]. Однако тенденция к эстетизации лошади не всегда была здоровой. Поздние танские императоры проводили слишком много времени, любуясь своими лошадьми или даже портретами своих лошадей, вместо того чтобы ездить на них на охоту, как это делал Тай-цзун. Чрезмерная эстетизация лошади во времена Сюань-цзуна заставляет задуматься об опасности, подстерегающей того, кто сосредоточивает свое внимание на «мягкой», а не на «жесткой» ее силе. Танцующие лошади Сюань-цзуна не смогли спасти его царство в эпоху, когда и империи Тан, и тюркам уже угрожали новые конфликты.
Поводья выпадают из рук
Правители эпохи Тан убаюкали себя мыслью, что все угрозы, исходившие от неспокойной степи, остались в прошлом и что Китай, держа в узде степных коневодов, будет отныне жить спокойно. Но на самом деле жили они на вулкане, поскольку китайский двор был под завязку набит тюрками, чья лояльность вызывала сомнения.
Тюркские ханы тоже наслаждались долгими десятилетиями мирного сосуществования. Они вели роскошную жизнь, занятые выездкой лошадей и придворными состязаниями, и постепенно отдалялись от своевольных пастухов, своих соплеменников. Но осторожные голоса из степи предупреждали, что не стоит бездумно предаваться удовольствиям, которыми манил Китай[417]. Они подозревали, что империя Тан превратила гламур в оружие, средство ослабить степных вождей и отвлечь их от набегов на Китай или заговоров против него. И вместо того, чтобы угрожать Китаю извне, тюрки принялись интриговать изнутри.
В 755 г., когда Сюань-цзун, правивший дольше всех прочих императоров Тан, полагал, что жизнь его так прекрасна, что лучше уже и быть не может, и наслаждался амурными утехами в своем Дворце долголетия, его собственный главный конюший, Ань Лушань, поднял мятеж[418]. По происхождению Ань Лушань был наполовину тюрком, наполовину иранцем, одним из тех чужеземных конюхов, что продвинулись по службе до высокого военного чина. После долгих ожесточенных боев Тан удалось подавить восстание. Поговаривали, что шесть лошадей давно покойного императора Тай-цзуна чудесным образом появились на поле боя и разгромили мятежников – стражи мавзолея Тай-цзуна даже рассказывали, что видели, как статуи шести лошадей потели и с трудом переводили дух. Но к этому моменту даже чудо не могло спасти династию Тан.
Подавив восстание, Тан вынуждены были уйти из степи, бросив там чуть ли не все свои 58 племенных хозяйств. Отчаявшись раздобыть ремонтных лошадей в нужном количестве, они принялись покупать их в кредит у далеких коневодческих племен[419]. Последовавшее за этим банкротство окончательно подкосило и китайскую
