близко, так близко, что животные начинали беспокоиться, учуяв лошадей, собак и людей, охотники замыкали круг. Жертва со всех ног бросалась прочь, но убежать было уже невозможно. Ловушка захлопывалась[441]. Обычно охотники давали парочке четвероногих из нее выбраться – для того, чтобы обмануть остальных и внушить им чувство ложной безопасности, а также в качестве акта символического милосердия.
Этот маневр иногда называют монгольским словом «нерге», но западные авторы в таких случаях чаще говорят о загонной охоте, или облаве. Название может ввести в заблуждение, поскольку в Европе загонщики передвигаются пешком. В степных загонных охотах, напротив, участвуют тысячи быстрых конных охотников, что, соответственно, требует гораздо большей степени организации, чем простая пешая облава[442].
Загонная охота – это не просто хитроумный маневр, это еще и упражнение в самодисциплине, требующее как контроля над лошадью, так и психологического доминирования над жертвой. Чтобы фланги действовали организованно и скоординировано, каждый охотник должен идти в ногу с товарищами и сдерживать порыв вырваться вперед, несмотря на азарт погони. Лошади тоже возбуждаются, почуяв добычу, и, если их не сдерживать, могут запросто сорваться в галоп.
Психологический элемент загонной охоты объясняет, почему степные армии использовали эту тактику не только для того, чтобы окружить врага, но и для того, чтобы лишить его присутствия духа и перестрелять всех по одному. Степные армии окружали противника, осыпая его с расстояния роем стрел и оставляя ему все меньше пространства для маневра. Окруженный неприятель, чьи ряды уже были расстроены, вдруг видел, как позади размыкается круг. Всадники на самых быстрых конях бросались в сторону выхода в надежде ускользнуть из захлопывающейся ловушки. Их боевые товарищи немедленно теряли волю к сопротивлению: в попытках спастись они, избавляясь от груза, бросали оружие и доспехи. Степняки безжалостно их преследовали и добивали выстрелами в спину[443]. Поражение было сокрушительным.
Маврикий, византийский император, живший в VI в., предполагаемый автор военного трактата «Стратегикон», считал, что, раз уж скифы используют свои охотничьи приемы на войне, римлянам тоже нужно упражняться в загонных охотах. Император предупреждал, однако, что, если всадники неопытны, им такой вид охоты покажется непрактичным. Лучшим его советом относительно войн со скифами было нападать на них в марте, до того, как скифские лошади нагуляют жирок[444]. Использование Маврикием термина «скиф» – это анахронизм; в его время византийцы сражались уже не со скифами, а с тюрками. Зато его видение трудностей загонной охоты и опасности, какую этот маневр представлял для византийцев, оказалось прозорливым.
Сегодня мы назвали бы загонную охоту технологией двойного назначения. Один из современных исследователей Внутренней Азии, Дэн Мурешан, пошутил, что для всадников «война – это продолжение охоты теми же средствами», перефразируя изречение прусского генерала Клаузевица о том, что война – это продолжение политики иными средствами[445]. Тай-цзун, сын и преемник Абаоцзи, правивший в Х в. киданьской империей Ляо, заметил: «Наша охота – это не просто погоня за удовольствием. Это способ отработать навыки ведения войны»[446]. Столетие спустя на другом краю Азии персидский поэт Фаррохи Систани выразил ту же мысль, когда пел дифирамбы своему покровителю: «Вы – охотник на царей, и, когда царей не остается, вам приходится охотиться на львов… Поскольку охота похожа на войну, вы, отдыхая от войны, из страсти к битве обращаете свои мысли к охоте»[447]. И порою хан действительно переключался с преследования дичи на охоту на людей. Большие охоты часто непосредственно предшествовали военным походам и служили своеобразной разминкой для войска[448]. А кидани уж точно охотились не только за дичью, но и за царствами.
Сын Абаоцзи Тай-цзун, взявший себе то же тронное имя, что носил великий император Тан, возглавив миллионную конницу, отбил Северный Китай у новой китайской династии Сун и перенес свой императорский двор из Внутренней Монголии в Пекин[449], который тогда назывался Юйчжоу – «мирное место». Потом Тай-цзун вытеснил Сун еще дальше на юг. Сун, которые не могли больше рассчитывать на поставки лошадей из степи, уже находились в невыгодном положении и на поле боя не могли сопротивляться киданьской тактике облав. Китайцы попрятались за стенами своих городов и мрачно наблюдали за тем, как кидани опустошали сельскую местность. Однако вскоре киданьские всадники обнаружили, что земли к югу от Желтой реки не подходят для кавалерийских военных кампаний. В какой-то момент, недовольные жарким и влажным климатом, они сообщили своему кагану-императору, что возвращаются домой. Даже Пекин казался Тай-цзуну слишком жарким, и лето он обычно проводил в прохладе Яньшаня – Ласточкиных гор – в 160 км к востоку от столицы[450].
Вместе с новыми территориями киданям досталось и их население, численностью превосходившее весь их народ. Киданьские императоры исповедовали буддизм и возводили на принадлежавших им землях великолепные ступы, а государство киданей заменило империи Хань и Тан в представлениях многих народов Запада, ничего не знавших о существовании далекого государства Сун. В Европе и Азии киданей стали отождествлять с Китаем[451]. Другая форма их имени – хитай – перешла в русский язык, где эту страну и по сей день называют Китаем; в нескольких западных языках закрепилось название Катай[452]. Кидани не давали спуску южной империи Сун и принуждали к покорности своих тюркских, тибетских и монгольских соседей. Охота каганов увенчалась успехом. Теперь им предстояло пасти свое новое стадо – городское и сельское население Китая, оказавшееся под их властью.
Править, сидя на коне
Несмотря на завоевания в самом Китае, киданьские ханы поначалу не отказывались от степного образа жизни. Они жили в величественных шатровых городах, где вздымающиеся к небу опорные шесты, окрашенные киноварью и позолоченные, удерживали над головами обитателей столько шелковой ткани, расшитой свернувшимися в кольца драконами, тиграми и легкими облачками, что ее хватило бы, чтобы оснастить не одно парусное судно. В мирные времена шатры выравнивали по солнцу: шатер главной жены возвышался на восточном конце города, а к западу тянулись шатры всех остальных жен в порядке убывания важности. Во время войны шатры ставились по кругу, как фургоны американских пионеров, с главным в центре. Животные паслись вдали от жилищ; только верховые и дойные лошади оставались внутри кольца[453].
У приближенных великого хана были такие же шатры, но меньшего размера, и каждый последующий чин в иерархии жил скромнее предыдущего – и так до самого простого коневода, который пас свои стада рядом с шатром великого хана. Этот город больше напоминал рынок, чем китайскую императорскую столицу вроде Чанъани. Эти обширные, уставленные шатрами общественные
