человек обретает высшее просветление[398].
Это же чувство сквозит и в авестийских гимнах, и в платоновском «Федре», лишь подчеркивая устойчивость и силу метафоры[399].
Приручая лошадь, человек утверждал свою волю над животным миром. Каждому, кто садился на непокорного коня, приходилось преодолевать те же страхи, что и первым всадникам, потому что лошадь всегда остается наполовину дикой. По этой причине само действо посадки на лошадь сопровождалось подобающими вождю ритуалами. До появления стремян только что возвысившийся тюркский хан вскакивал в седло, а спешившиеся сторонники водили его по лагерю. Позже тюрки Анатолии усложнили церемонию: новые султаны в сопровождении пешей свиты совершали многодневное путешествие в свою столицу Конью[400].
Вождь на коне был не просто олицетворением политической власти. Лошадь стала космологическим символом и олицетворяла собой пространство и время. Тюрки и китайцы, как и древние хунну, разделяли боевых коней по масти: красно-бурые, вороные, серо-голубые, белые и соловые. Масти соответствовали пяти основным направлениям в степи и в китайской мифологии: юг, север, восток, запад и центр[401]. Такая расстановка символически проводила параллель между конницей и мировым господством.
Более того, всадник овладевал даже временем. Когда правитель садился на отчаянно брыкающегося черно-белого жеребца, цвета лошади символизировали чередование дня и ночи; яростное сопротивление намекало на непредсказуемость судьбы; сам жеребец олицетворял собой скорость, с какой летит время. Оседлать такого коня можно было только с одобрения астрологов, которые выбирали благоприятный момент, когда всадник мог стать повелителем времени. Тюркский поэт XIV в. Мустафа Дарир Эрзани так описал эту сцену:
Как султан поставит ногу в стремя,
Как взлетит на пестрого коня,
Его армия по ржанью скакуна
Царственного всадника узнает[402][403]
В конце концов лошадь стала олицетворять время и природу не только для ханов и султанов, но и для простых людей. Лошадь, как и вся природа, подчиняется круговороту времен года и течению лет. Кобылы жеребятся весной или летом, когда в изобилии растет трава. Затем, сухой зимой, лошади выживают, питаясь кореньями и кустарником[404]. Китайцы, афганцы и степные народы придерживаются 12-летнего зодиакального календаря, согласно законам которого год Лошади оказывает сильное влияние на климат и на людей. Из-за того что лошадям нравится холодная погода, год Лошади предвещает суровую зиму, а так как лошадь тесно связана с войной, ее год предвещает конфликты. Дети, рожденные в год Лошади, всю жизнь проведут в движении – на войне, на охоте или в путешествиях. Рожденные в первые шесть месяцев года станут, подобно лошади, спутниками царей, красивыми, смелыми и умными. Рожденные во вторую половину года вырастут упрямыми и вспыльчивыми[405]. Бесчисленные поколения рождались и жили под знаком лошади.
Эти эмоциональные, часто бессознательные ассоциации между всадником и лошадью породили веру в то, что лошадь – существо сверхъестественное, что она – посредник в общении с богами. Самой важной и постоянной ролью лошади было перенесение героя в мир иной. Древние тюрки возводили лошадей на погребальные костры усопших; так же поступали и скифы, и Ахилл в «Илиаде». Путешественник XIV в. Ибн Баттута писал о погребальных обычаях тюрков, принявших ислам за 500 лет до этого:
Затем принесли убитого хана, вырыли для него под землей большую могилу, где расстелили красивейшую циновку и положили на нее хана с его оружием. Туда же поместили все золотые и серебряные сосуды, которые были у него в доме, четырех рабынь и шестерых его любимых мамлюков, а еще несколько сосудов с напитками. Затем их там закрыли и насыпали сверху земли высотой с большой холм. Потом привели четырех лошадей, которых закололи прямо на холме, пока в них не прекратилось всякое движение; после этого в заднюю часть животного вогнали деревянный кол, так, чтобы он вышел у шеи, и воткнули кол в землю, оставив насаженных на колья лошадей на вершине холма[406].
Тюрки в Анатолии продолжали хоронить героев вместе с их лошадьми вплоть до XIV в. Позднее, когда строгие исламские догмы уже не поощряли подобных обрядов, за похоронной процессией монарха вели его коня с седлом, обращенным назад, – традиция, которую переняли и народы Запада, о чем свидетельствуют похоронные кортежи американских президентов Линкольна и Кеннеди[407]. В степи еще более вычурные обряды жертвоприношений сохранялись до середины XIX в. До недавнего времени тюрки Центральной Азии прикрепляли хвост принесенной в жертву лошади к столбу, установленному на могиле покойного; эти столбы можно увидеть и сегодня[408].
Лошадь занимала огромное место в воображении жителей империи Тан и их современников. От неба над головой до вод подземного мира, от отдельного человека до государства, от возведения на престол до погребения – лошадь символизировала путешествие по жизни. Поэтому люди, почитавшие лошадь, прилагали все усилия, чтобы уловить саму ее суть.
Уловить суть
Степному народу было особенно важно понимать лошадей. Лошадь давала степнякам средства к существованию, была фамильной гордостью и залогом политического выживания. Они не сомневались, что знают об этих животных больше оседлых людей. Но даже в степи встречались те, которые разбирались в лошадях лучше прочих. Так появилась профессия сынчи: эти знатоки обладали почти сверхъестественным чутьем на лошадей. Взглянув на жеребенка, они могли определить его возраст, происхождение и то, вырастет ли он иноходцем или победителем в скачках; они могли предсказать качества жеребенка, когда он был еще в утробе матери. Один знаменитый сынчи сколотил состояние, за бесценок скупая лошадей со скрытыми талантами и превращая их в чемпионов[409]. Другой сынчи купил жеребенка, которого вели на убой, и сделал из него призового скакуна. Еще одна сынчи шесть лет готовила боевого коня для своего супруга. Однажды товарищи позвали его на войну. Они спросили жену, готова ли лошадь батыра; та отвечала: «Передайте моему султану [мужу], лошадь будет готова только через сорок три дня», и они отложили свой поход ровно на это время[410]. Степные эксперты знали о лошадях все.
Китайцы по-своему пытались уловить суть лошади. Они следовали традиции Бо Ле, согласно которой внешний облик лошади нужно было понимать как баланс сил инь и ян: «На худой лошади должна быть видна плоть, на толстой – кости». В том, как они оценивали форму тела животного, есть что-то от платоновского эссенциализма: «У лучшей лошади кости квадратные, словно выструганные плотником, – там, где они должны быть квадратными; а там, где они должны быть круглыми, – они круглые, словно сделанные на гончарном круге»[411].
Вслед за Бо
