кровь
Я не рассказывал дедушке о нашей поездке в Иерусалим, но мне показалось, что он уже знал. Я ничего не сказал ему про большие и тёмные глаза дяди Гарика и о том, как они медленно двигались. Я только спросил, куда девается человеческое тело после смерти.
«Разлагается», – лаконично ответил дедушка.
Он был занят любимым делом: приводил в порядок обложки дисков своей музыкальной коллекции. Он выреза́л из газет и журналов цветные картинки, на которых были изображены композиторы и исполнители музыкальных произведений, и наклеивал их на обложки коробочек дисков, в соответствии с содержанием записанных на них произведений. Дедушкин стол был завален разноцветными обрезками бумаги, в руках у него были ножницы.
«А что чувствуют?» – спросил я.
«Ничего. Ничего не чувствуют. Всё кончается».
Дедушка проговорил это весело, и мне показалось, что он был особенно доволен тем, что выразил свою мысль именно так. После этого он на минуту поднял ко мне голову, на его лице скрывалась чуть заметная улыбка – глаза доверительно поблёскивали, – и я не знал, говорил ли он серьёзно или шутил, но понял, что объяснять он не станет и что я должен догадаться сам.
«Мёртвое тело гниёт и разлагается», – сказал он, будто бы доводя до моего сведения известный и ничем не замечательный факт.
«Разлагается?» – переспросил я.
«Да, разлагается и исчезает, как остатки еды в мусорном ведре».
«Но, дедушка! – энергично возразил я. – Остатки еды в мусорном ведре не исчезают. Они гниют, превращаются в мерзкую массу и издают неприятный запах».
«Совершенно верно, – подтвердил дедушка, – а после того, как ты выбрасываешь их в мусорные баки у заднего входа, уборщики мусора приезжают забрать их рано утром и свозят их туда, где они гниют. Они перемешиваются и превращаются в бесформенную массу, нечто похожее на саму землю».
«На землю?!» Этому я не мог поверить, хотя обычно моему дедушке я верю – он умный и много знает. «А сердце? А душа? А мысли?» – спросил я.
«В сердце есть только кровь», – холодно сообщил дедушка, сопя от усилия: он приклеивал красную полоску бумаги на узкое ребро коробочки.
«Всё исчезает», – сказал он, не поднимая на меня глаз. Он был так сосредоточен, что высунул кончик языка. Шумно вдыхая, он ещё раз провёл пальцами по узкой полоске бумаги, потом обтёр её тряпочкой, чтобы клей не остался на пластмассе.
«Не может быть…» – произнёс я почти про себя.
«А как же сердце дядя Гарика? А как же его большие глаза? Их тоже не будет?» – хотел спросить я.
«Поди сюда, Бобик. Вот, залезь, – он чуть притронулся к крышке стола, указывая мне, куда я должен встать. – Достань, пожалуйста, вот эту книжку, за картиной», – попросил он.
Сквозь маленькое окно в дедушкину комнату, забитую до отказа книгами и картинами, просачивалось лишь немного света. Дедушка любит предметы, расставленные у него на полках, и всё время добавляет ещё одну картину, ещё одну статуэтку интересного человека или портрет человека, которого он любит и ценит. Даже за динамиками стереоустановки у него висит небольшая картина, которую можно разглядеть как следует, только сидя на определённом месте в комнате и глядя на неё под определённым углом. Но если дедушке что-то нравится, он всегда найдёт для этого место у себя в кабинете.
На картине, на которую указал дедушка, был изображён мужчина в красной атласной рубашке. Рубашка была с широкими рукавами, раскрытый ворот обнажал грудь.
«Это великий русский философ», – заметил дедушка между прочим. Волосы мужчины развивались, он был похож на цыганского певца, который исполняет романсы под гитару, а не на философа. «Вот, встань сюда», – приказал мне дедушка, отодвинув бумаги, коробочки и разные пузырьки.
Я забрался на стул, потом на стол и потянул книгу.
«Нет, не эту, – поправил он меня, – а ту, в кожаном переплёте».
Дедушка взял книгу в руки, стёр с неё пыль рукавом рубашки и достал из неё маленькую чёрно-белую фотографию человека в костюме с галстуком. «Видишь? – он показал её мне. – Это Эмиль Гилельс, замечательный пианист. Он скончался из-за ошибки знаменитых кремлёвских врачей. Перед концертом ему стало плохо, а поскольку он был известным артистом, его отвезли в закрытую Кремлёвскую больницу. Там простых людей не лечили. Однако кого брали на работу в Кремлёвскую больницу? Не меня и твою бабушку, жалких евреев! А бездарных детей высшего начальства из КГБ или детей партийных работников. Ты понимаешь? Они не сделали того, что любой уважающий себя врач должен был сделать, и ввели ему пенициллин. А у Гилельса была аллергия на пенициллин, и – хоп! Он умер! В пятьдесят восемь лет! Тело Эмиля Гилельса тоже сгнило и превратилось в бесформенную массу, но! – к счастью, современная технология уже умела сохранять музыку. У меня есть почти все его записи! Ах, Эмиль Гилельс! Великий художник!» Дедушка разгладил маленький снимок и осмотрел его ещё раз против света. После этого он обрезал его так, чтобы белая рамочка была ровной со всех четырёх сторон, и приложил к пластмассовому ребру коробочки одного из дисков.
«Ты понял? Это то, что осталось».
«Но как же жизнь после смерти?» – не уступал я.
«Нету», – коротко заключил дедушка.
«И я не смогу снова увидеться с дядей Гариком, когда умру?»
Дедушка смолк на минуту. Ему не хотелось говорить об умирающем. «Нет, друг мой», – в конце концов ответил он. Он склонил голову над столом, и я увидел, как морщинки у него на лбу собираются вместе в широкую полоску, которая проходит по всему лбу поперёк. «И со мной ты не сможешь увидеться. Ты должен успеть увидеться со всеми, с кем хочешь, в этом, нашем мире», – подытожил дедушка, размазывая клей по обратной стороне бедного пианиста.
«Тогда почему ты не хочешь поехать навестить дядю Гарика перед смертью?» – не смог удержаться я.
«Гм… – дедушка снова заколебался, и тут я уже знал, что ответ не будет правдивым. – Не надо беспокоить больного человека… ему и без того тяжело», – произнёс он уже знакомым мне хмурым и сердитым тоном. Он перевернул пластмассовую коробочку своими длинными и прямыми пальцами и приладил Эмиля Гилельса точно к рамочке.
«И ты не захочешь, чтобы я пришёл навестить тебя перед смертью? Даже я?» – мне не хотелось огорчать дедушку, но мне было необходимо знать.
Дедушка чуть подправил снимок и осмотрел его внимательно, держа на расстоянии в протянутой руке. Он был доволен результатом своей работы.
«Это мы ещё увидим…» – сказал он. Его черные лохматые брови опустились над глазами и заслонили их, как навес, по
