я. – Там есть сломанная ступенька!
Заскрипели доски. Через полминуты священник появился в дверях спальни, на противоположной стороне комнаты. Я протянул руку ко лбу, включил фонарик и со словами:
– Да осияет вас божественный свет! – направил луч прямо в глаза извращенцу.
– Не свети мне в лицо!
– Почему? У нашего малыша глазки не видят, когда слишком светло?
– Я пришел не в игрушки с тобой играть.
Он осмотрелся по сторонам. Я оставил дверцу шкафа открытой, и было сразу видно, что там никого нет.
– Почему мы здесь? – спросил священник.
– Я нырнул сюда, когда взял ваш дипломат. Не тащить же это дерьмо к себе в дом.
– У тебя все с собой?
Я кивнул на стоявший рядом дипломат, потом навел на него луч света, чтобы стало ясно – он тот самый, пропавший.
– Забирайте, – сказал я.
Казалось, священник был готов подойти, но его остановило какое-то врожденное чутье. Этот тип напоминал осторожное животное вроде рептилии и всегда оставался начеку, просчитывая потенциальную опасность.
– Неси дипломат сюда.
– Где мои деньги?
Он вынул из кармана скатанные в тугую трубочку купюры.
– Здесь нет десяти кусков, – заявил я. Этот гад явно разбирался в наркоманах: тем покажи наличку на любую сумму, и они что хочешь сделают и с чем угодно согласятся. Мне не было дела до денег, но я все равно возмутился, ведь мудак пытался меня обмануть.
– Это все деньги, которые у меня сейчас сеть. Вот. – И он вытянул руку вперед.
– Мне что, за ними на брюхе ползти, по-крабьи?
– Тебе нужны деньги или нет?
– Нужны. Бросьте их мне.
– Нет.
– Кажется, мы зашли в тупик.
В окно проник луч предвечернего солнца и чуть лучше осветил комнату. Я выключил фонарик и спросил:
– Наверное, утомляет постоянно скрывать, какой вы на самом деле?
Священник со скучающим видом оглядел меня. Я посильнее вытянул больную ногу, искушая его подойти и наступить на нее, потом сказал:
– Вы ж понимаете, что ваш боженька ни хера не простит то, что вы делали с детьми.
– Мне не дано знать мнение Бога, а тебе и подавно.
– Ну, думаю, можно смело сказать, что растление детей не входит в его список деяний, которые позволительно оставить безнаказанными.
Отец Глинн непроизвольно откашлялся. Похоже, я его задел. Значит, лучше продолжать в том же духе.
– Хотя, с другой стороны, конкретно этого в десяти заповедях нет. Мол, не будь извращенцем, который пялит детишек. Вам бы…
– Думаю, ты… – Он овладел собой и подавил гнев. – Думаю, мы оба знаем кое-что о зависимости, правда? О вещах, которые невозможно контролировать.
– Не надо нас сравнивать, приятель.
– Разве ты не причинял людям боль, Энди? Не совершал ради наркотиков всякие мерзости? Ты о чем-нибудь сожалеешь? Хоть о чем-нибудь?
Вопреки желанию я не мог не вспомнить Софи, как я встретил ее в заброшенном доме в Филли. И хрупких старушек, которых, бывало, сбивал с ног, вырывая у них сумочки, и переживающие тяжелые времена магазинчики, где я подворовывал. И разводки, в которых участвовал, и…
– Вижу, что да, – сказал отец Глинн. – Так что ты знаешь, каково это. А вот чего ты не знаешь, так это того, сколько добра я сделал. И сколько раз сдерживался, противостоя своим… желаниям.
– Даже если вы причинили боль только одному ребенку, это уже слишком много. Такое ничем не искупить.
Я знал, чего он хочет: чтобы я бросился на него, и он, здоровенный мужик, вырубил меня ударом кулака в челюсть, поэтому не поддался соблазну. Вместо того чтобы проявлять агрессию, я стал глубоко дышать, стараясь взять себя в руки. А потом посмотрел на него так спокойно, как только мог.
– А знаете, ваше преподобие, что я собираюсь сделать? Я собираюсь простить вас за то, что вы меня избили. Как вам такое?
– Твое прощение меня совершенно не интересует.
– Ну раз так, предлагаю вариант искупления. Оставьте фотографии здесь, идите в полицию и во всем признайтесь.
– Вот твои деньги, – сказал он и бросил мне свернутые рулончиком купюры. Они упали мне на колени. – Теперь показывай, что в дипломате.
Я открыл дипломат. Отец Глинн увидел альбомы, кивнул. Я поднял детские трусики, он ничего не сказал, но скрыть страсть, которая вспыхнула у него в глазах, ему не удалось. Трусики будто загипнотизировали его, вызвав на лице неприкрытое мерзкое выражение, в сто раз гаже всего, что мне доводилось видеть в жизни, а повидал я всякое. Детское бельишко напоминало ему о том, что он совершил, и вызывало желание повторить тот опыт.
– Дай сюда, – почти не дыша, потребовал он. – Сейчас же.
Я сложил все в дипломат, закрыл его, толкнул вперед. Тот проехался по грязному полу и остановился в центре комнаты, на полпути от меня к нему.
– Ой, похоже, подающий из меня так себе. Зато не растлеваю малолеток. Так что счет в мою пользу.
Мы оба смотрели на дипломат.
– Отец Глинн, – сказал я, – вы еще можете просто уйти.
Возможно, он задумался над этим вариантом, потому что ненадолго застыл на месте.
А потом двинулся к дипломату.
Когда их разделяло три фута, я запаниковал. Вдруг я недостаточно подпилил потолочную балку на первом этаже и план не сработает?
Но тут раздался оглушительный треск.
Фрагмент пола стал проседать.
Священник, должно быть, моментально понял, что происходит. Он попытался отступить, но слишком поздно. Тонкие гнилые половицы, больше не поддерживаемые снизу досками потолка, которые я распилил, надломились под весом этого борова, как прутики.
Священник исчез.
Извращенец проклятый.
Только что он был тут, и вот его уже нет. А еще через миг снова раздались грохот и треск: это он ударился об пол на первом этаже.
На этот раз звук был четче и громче. Но я подпилил еще и опорные балки потолка подвала, поэтому десять футов высоты превратились в двадцать, когда туша священника проломила сперва пол в спальне, потом в гостиной и приземлилась в подвале. В воздух, как после взрыва, взметнулись пыль, грязь и много чего еще, от крысиного помета до старой известки. Я хотел издать радостный вопль по случаю падения преподобного, но вместо этого раскашлялся.
Еще несколько минут я просидел в своем углу. Время от времени тишину нарушал звук падения новых половиц. Облако пыли стало оседать. Мне хотелось заглянуть в дыру, но я не рискнул, а только дополз на четвереньках вдоль стены до двери и выбрался из комнаты. Потом встал на ноги, дохромал до середины лестницы и сперва поднял взгляд на дыру в потолке, а затем опустил к пролому в полу первого этажа.
