«Тот, кто сделает точную копию этих форм и познает ее, будет духом, который снабжен всем необходимым на небе и на земле, неизменно, регулярно и вечно».[774]
«Тот, кто сделает копию и познает ее на земле, получит магическую защиту на небе и на земле, неизменно, регулярно и вечно».[775]
Для текста, который предположительно не имеет аналогии с более поздними литературными памятниками, довольно странно, что в «Книге того, что есть в мире Дуат» проводится такое же различие, как и в «Герметике», — то есть различие между небесным архетипом, доступным лишь для разума, и земной копией, доступной для органов чувств. В обеих традициях существовали группы посвященных, обученных «видеть», то есть приобретать гнозис:
«Тайное воплощение Дуат неизвестно мужчинам и женщинам».[776]
«Тот, кто сделает копию воплощения Дуат, который нельзя увидеть, и постигнет эти тайные образы, будет подобен духу, снабженному всем необходимым для путешествия…»«[777] (курсив наш).
Стать «духом, снабженным всем необходимым для путешествия», разумеется, было целью всей древнеегипетской религиозной системы в том смысле, что она стремилась наделить посвященных духовным бессмертием и освободить их от уз вещества. Но в этих исканиях душу могла постигнуть неудача, и тогда ее ожидало полное уничтожение. Последовательные и неоднократные злодеяния губительно отражались на душе преступника. Самонадеянное невежество, презираемое герметическими философами, также считалось крайне опасным для бессмертия души: «Тот, кто не имеет знания о целом или о части тайного воплощения Дуат, будет обречен на гибель».[778]
Мы снова подчеркиваем, что Дуат для древних египтян был регионом звездного неба и что души, устремленные к бессмертию, были в большей или меньшей степени обязаны приобретать знание о нем. Едва ли можно назвать случайностью то обстоятельство, что почти идентичный сценарий мы находим в герметических текстах, где после длительных рассуждений о звездах и небосводе вдруг говорится:
«Тот, кто потрудился получить знание о подобных вещах, может сформировать точное понимание божества… Но, сын мой, для человека, который все еще находится в физическом теле, невозможно достигнуть счастья. Человек должен приучать свою душу в этой жизни, чтобы, когда она вступит в иной мир, где ей дозволено видеть Бога, она не сбилась бы с пути, который ведет к нему, но люди, которые любят свое тело, никогда не увидят образа Доброго и Прекрасного. Как великолепна, сын мой, та красота, у которой нет ни формы, ни цвета!»[779]
Иными словами, речь идет о красоте архетипа, не доступной для непосвященных мужчин и женщин, поскольку она воспринимается лишь разумом, а не органами чувств.
Преображение мираПостоянный акцент на знании, рассудке и использовании разума для «обучения души», характерный для герметических текстов, также послужил источником их огромного влияния на науку и научное мышление после их повторного открытия в середине XV века. Пропагандируя индивидуальный поиск знания и озарение, они оказались таким же мощным антидотом для церковных догм в эпоху Возрождения и Просвещения, как гностическое учение катаров в Средние века. С нашей точки зрения, это было не случайностью, но почти неизбежным следствием тесной связи этих школ мысли.
В главе 2 мы предположили, что катарская революция религиозных и философских идей, музыки и поэзии, культуры и общественного порядка могла бы преобразить мир, если бы церковь не сокрушила ее в XIII веке. На Балканах разрозненные общины богомилов сохранялись вплоть до XV века, однако в рамках этой книги мы принимаем обобщение, согласно которому неразрывная цепь гностической ереси, восходящая к расцвету христианской эры, была прервана со смертью на костре последнего катарского приверженца, Уильяма Белибаста, в 1321 году.
Поэтому нам кажется весьма примечательным, что другое воплощение, по сути дела, тех же идей проникло за ворота западной культуры примерно 120 лет спустя. Мы имеем в виду герметические тексты, появившиеся после тысячелетия глухого молчания, и их передачу в Академию Медичи во Флоренции в 1460 году.
Либо случайно, либо по какому-то тайному замыслу они появились именно там, где начала возрождаться древняя религия «спасения через знание», которую церковь считала недавно уничтоженной, однако в этом новом воплощении она носила «древнеегипетскую», а не «христианскую» маску. Возможно, именно по этой причине ей удалось выйти на более позитивный маршрут к преображению мира, чем когда-либо мог достигнуть гностицизм с его ненавистью ко всем мирским проявлениям.
Герметисты разделяли гностическую точку зрения, что зло изначально присуще веществу и таким образом — через физическое тело — всему человечеству. Однако такое признание не склонило их к настроениям безнадежности, нигилизма и самоубийства, которое, по мнению отдельных исследователей, могло завести катарский дуализм на очень темный путь. С другой стороны, герметисты принимали человека таким, какой он есть; они стремились к преображению через возвышение духовного элемента человеческой личности и возлагали ответственность за это непосредственно на человека и его совесть:
«В своих размышлениях о вещах божественных человек не должен осуждать и презирать присущую ему смертную часть, так как было суждено, что он должен заботиться об этом нижнем мире и хранить его».[780]
«Забота и сохранение нижнего мира» в герметическом сценарии являются не унизительным заключением в темнице вещества, а священным долгом и жизненно важной ролью в космической схеме вещей, которая может быть исполнена только человеком. Тексты красноречиво говорят сами за себя:
«Человек отчасти божественен и отчасти смертен. Он не должен считаться низшим существом, поскольку отчасти смертен; скорее, смертное состояние возвышает его в том смысле, что он сообразен и приспособлен для предназначенной ему цели. Ибо, поскольку он не смог бы осуществить обе свои функции, если бы не был создан из обоих видов субстанции, он имеет возможность заботиться о земле и служить Божеству».[781]
«Итак, человек — это чудо, Асклепий; честь и хвала такому существу!.. Сильный сознанием своей божественной части, он презирает человеческую часть собственной природы… Он поднимает благоговейный взор к небесам и заботится о земле внизу… Ему доступно все: он опускается в глубины моря силой своей мысли, и небеса не высоки для него, ибо он измеряет их своей мудростью, как если бы они были в пределах его досягаемости».[782]
«Человеку дана в удел та часть вселенной, которая состоит из земли и воды, и эта земная часть вселенной сохраняется в порядке благодаря знаниям человека и применению искусств и наук. Бог пожелал, чтобы вселенная не была полной, пока человек не выполнит свою роль».[783]
«Если человек принимает на себя всю полноту своего предназначения и сознает свою особую задачу, он становится орудием порядка для Космоса, а Космос становится орудием для него».[784]
Несмотря на мнение ученых об отсутствии четкой связи между «Герметикой» и религией Древнего Египта, фараоны тоже верили, что их предназначение и предназначение их божественной земли заключается в правильном взаимодействии с небом и служении силам космического порядка (Маат).[785] В сущности, фараон был герметическим царем, и, по нашему предположению, одним из способов выполнения его обязанности по сохранению космического порядка вещей было строительство храма или даже города «по образу и подобию небосвода». Мы показали, что он имел полномочия на такой образ действий в соответствии с текстом «Книги того, что есть в мире Дуат», составленной в XIV веке до н. э. Сходным образом в загадочных «Текстах Строителей», начертанных на стенах храма Эдфу в Верхнем Египте в III веке до н. э., нижеследующие слова вложены в уста самого Тота/Гермеса:
«Я сделаю так, чтобы его [т. е. храма] длина была соразмерной, а ширина точной, чтобы все его измерения соответствовали норме, все его святилища находились в тех местах, где им следует быть, и все его залы напоминали небосвод».[786]
Посвященный Гору, сыну Исиды и Осириса, храм Эдфу строился в несколько этапов в период с 246 по 51 год до н. э. фараонами греко-египетской династии Птолемеев на месте, которое считалось священным еще в III тысячелетии до н. э. Хотя нет ни каких сомнений, что Птолемеи очень серьезно относились к древнеегипетской религии, они были здесь пришельцами и правили Египтом лишь с конца IV века до н. э. после завоеваний Александра Македонского.
