ем, размазывая по щекам слезы разочарования и обиды…
39. Агата
Игнатов: Где тебя черт носит? Если не ответишь, буду пытать Сашку, а ей нельзя нервничать
Стою у окна, сжимаю в руках телефон и вглядываюсь в серое хмурое небо. Его затянуло непроглядной дымкой и. кажется, этот ливень не закончится никогда. Вторые сутки льет как из ведра.
Погода бушует и навевает уныние и тревогу, аналогичную моему состоянию…
Я четвертый день нахожусь в гинекологическом отделении клинической областной больницы, и четвертый день прощаюсь с жизнью.
Четыре дня назад, прямо на следующий день после несостоявшегося разговора с Леоном, во время капельницы у меня упало давление, как сказали врачи, до критического уровня. Непрекращающаяся рвота, тремор рук, адское головокружение и повышении температуры тела — теперь я знаю, что такое предсмертные муки.
На скорой из клиники меня экстренно транспортировали сюда, в отделение гинекологии.
За четыре дня — это первый раз, когда я встала сама и дошла до санузла.
Четыре дня я лежала тухлым овощем с синими венами, капельницами и больничной уткой. Мой телефон умер с голоду еще три дня назад, и только сейчас мне удалось его подкормить до десяти процентов.
Но теперь я хотя бы буду знать, что, если скончаюсь, по мне будут скорбеть, потому что за три дня мне не позвонил только Президент Намибии.
Я смотрю на оглушающую канонаду из непрочитанных сообщений, сокрушительно разбивающую мой мобильный и мою, и так раненую, нервную систему, но читаю лишь последние — его:
Игнатов: Когда найду — придушу
Игнатов: Хана тебе…
Игнатов: Мне начинать обзванивать морги? Хотя тебя даже там не вытерпят
Игнатов: Убью
Игнатов: Я позвонил твоим родителям
Игнатов: Маленькая моя, ну прости меня. Ответь, пожалуйста. Я схожу с ума
Игнатов: Ненавижу тебя, дрянь, пошла ты, знаешь куда?
Игнатов: Я тебя люблю, прости меня? Очень, очень люблю. Только ответь. Всё сделаю, что хочешь. Если хочешь, чтобы отстал, я сделаю, только включи телефон и объявись.
Игнатов: Ну и зараза ты, Игнатова
Игнатов: написал заявление в полицию
Держусь за подоконник. Меня шатает и адски тошнит.
Меня постоянно тошнит и, мне кажется, что моя беременность — это не дар Божий, а наказание Господне. Из меня словно все силы выпили. Мне даже водить глазами по строчкам сообщений больно.
Но нужно ответить.
Деление зарядки вновь на нуле, и мне хватает энергии только на то, чтобы написать ему сообщение:
Лежу в Александровской больнице, в гинекологии
Убираю дохлый телефон в карман чьего-то халата и шаркаю в палату, еле передвигая ногами.
Вчера двоих выписали, и нас осталось двое: я и девочка после операции.
Ее тоже скоро выпишут.
Она все время молчит, искоса поглядывая в мою сторону. Ей девятнадцать, и она знает, что я беременна.
Вероятно, глядя на меня, у нее разовьется психологическая травма.
Да, детки тяжело даются…
Прохожу мимо сколотого висящего зеркала и отчаянно не смотрю в него.
Я знаю, что в нем увижу — ходячий труп, внутри которого каким-то невероятным образом еще бьются два крохотных сердечка.
Я хочу выжить… Вместе с горошинами…
40. Леон
Я уверен, что насобирал хренову тучу штрафов. Я нарушил всё, что можно, и сам удивлен, что еще никуда не влепился.
Рву движок машины и волосы на себе.
Я чувствовал, видел, что с ней что-то не так, так почему ничего не предпринял?
Наивно положился на ее совесть?
Ну какой же я тупоголовый…
Что с ней? Почему ее положили? Почему в гинекологию?
И молчит ведь, засранка.
И Рыжая тоже хороша… сколько раз пытался добиться от нее хоть какой-то информации, нет же, женская, твою мать, солидарность.
Найти отделение гинекологии оказалось не сложно.
Че моя-то здесь забыла?
— Здравствуйте. Игнатова Агата здесь лежит? — на посту сидит молоденькая девчонка-медсестричка, опустив голову в гору медицинских карт.
— Добрый день. Сейчас уточню, — листает длинный журнал с пожелтевшими листами, кажется, еще советского времени, расчерченный карандашом под линейку, — да, в девятой палате.
— Можно мне к ней?
Девушка смотрит на настенные часы, а потом извиняющимся взглядом на меня:
— Время посещения уже закончилось, извините. Приходите завтра с 11 до 4.
На часах 16.15, какого черта?
— Девушка, мне срочно нужно увидеться с женой, давайте договоримся? — пока еще умоляюще вглядываюсь в ее полудетское лицо.
Девчонка жмется, прикусывает губы и отрицательно качает головой.
— Меня поругают, — опускает виновато голову.
Да что ж такое!
— Девушка, милая, я не долго. Или можете ее позвать сюда на пост?
— Я попробую. Извините, напомните еще раз фамилию вашей жены?
— Игнатова. Агата Игнатова.
— Добрый день. Вы к Игнатовой? Муж?
Оборачиваюсь на голос за спиной и вижу женщину в белом халате, пронзительно рассматривающую меня под микроскопом.
— Добрый, — киваю, — муж.
— Вот вы-то мне и нужны. Четыре дня вас караулю, — звучит, как обвинение, и я отчетливо слышу в ее голосе отзвуки пренебрежения и осуждения. Да что происходит — то? — Мы можем с вами поговорить? — киваю. — Тогда пройдемте со мной в кабинет, — указывает вперёд по коридору женщина, а у меня холодеет все внутри.
«Пройдемте со мной…», — так всегда начинается фраза, которая не предвещает ничего хорошего, кто бы ее ни сказал: будь то сотрудник правоохранительных органов или вот, как сейчас, врач с задумчивым и серьезным выражением лица.
Мне не нравится всё это.
Да я, черт возьми, боюсь. Откровенно боюсь услышать то, что перевернет мою жизнь, ведь близких родственников просто так в кабинет врача не вызывают.
— Присаживайтесь, — бросает взгляд на стул и садится напротив, — меня зовут Наталья Игоревна. Я лечащий врач вашей супруги.
Делаю
