И вот я увидел, что у Маши, которая уже встает со своего стульчика, очень сильно дрожат губы. Они у нее просто прыгали. И сама она была заметно бледная. Ее кто-то успел очень сильно обидеть за эту пару минут, это точно.
Когда она вышла из раздевалки, я спросил ее, что случилось, и она просто разрыдалась. Она даже говорить не могла. До урока еще было время, и я ждал. Я дождался, пока она хоть немного успокоится. Я переждал ее отказ рассказывать, что случилось. Я дождался, пока она расскажет. Выяснилось, что этот мальчик спросил у нее, откуда она взяла такого котенка, и она сказала ему, что отдала Кате свое сердце. Она сказала это совершенно серьезно. Можно сказать, что она доверила ему свою тайну, и это была такая важная тайна, которую она, пожалуй, только ему одному из всего класса могла доверить.
А он расхохотался.
Я, когда думал об этом, понимал, что, может, и не могло быть по-другому. Что если в школьной раздевалке перед первым уроком сказать семилетнему мальчику, который еще не успел толком проснуться, что он видит котенка, которому одна девочка, к тому же сидящая сейчас рядом, отдала свое сердце, то он, каким бы он ни был чувствующим, и должен рассмеяться.
Наверное, он должен решить, что девочка так шутит. Может, он подумал: «Что, у нее теперь сердца больше нет?»
Ведь он не был в этом магазине, не произносил клятвы, не получал свидетельства о рождении игрушки. Ничего этого в его жизни не было. Ему просто надо туда сходить, и, может, жизнь его изменится.
Но пока он расхохотался.
Я подошел к маме мальчика и впопыхах рассказал ей, в чем дело. Она все сразу поняла, подозвала его и что-то ему несколько минут говорила. Я расслышал: «Ты извинишься?.. Почему?..»
Он не хотел извиняться, и правильно. Все-таки это был мальчик.
И вообще я понял, что мы делаем, конечно, что-то не так. И даже все не так. И не надо было ничего этого делать. И он теперь мог вообще возненавидеть не только Катю, но и Машу за то, что с ним теперь в таком тоне разговаривала его мама.
Я хотел было сказать, что ничего этого не нужно, но тут его мама подошла вместе с ним и сказала, что он все понял и что он стесняется меня, а вообще-то уже хочет извиниться перед Машей. Я был ей благодарен за то, что она все это делает, но мне было как-то все тоскливее и тоскливее. Я понимал, что эту ситуацию уже никак не исправить, а только можно ее усугубить. Я понимал, что время лечит.
Вечером я спросил, извинился ли мальчик, как собирался, или нет. Маша сразу поняла, о чем я.
– Нет, – сказала она. – А зачем?
– Он же хотел.
– Да он ни в чем не виноват. Он просто не понял.
После этой истории мне стал известен вопрос, на который надо ответить в Машином реферате.
Работа называется «Есть ли у куклы сердце?».
«Можешь Деду Морозу игры вернуть?»
Дети попросили у Деда Мороза игры для компьютера. Их компьютеры простаивают, Ваня и Маша не проявляют к ним никакого интереса. И зачем им проявлять какой-нибудь к ним интерес, когда у них есть мобильные пиэспи, которые можно взять с собой и в пургу, и в дождь (а эта зима гарантирует нам и то, и другое) и идти с ними в руках, не разбирая дороги, к светлому будущему, то есть туда, где есть, говорят, пиэспи уже нового поколения. И при чем тут стационарные компьютеры?
Так что я даже обрадовался, что в связи с заказанными играми будут загружены не только дети, но и компьютеры. Но главная проблема, как выяснилось, состояла в том, что до Нового года есть еще время, а у меня времени уже не было. У меня не было времени ждать. Вернее, не было никаких сил. Мне вдруг отчаянно самому захотелось поиграть в «Пиратов Карибского моря». И именно «На краю света». Мне захотелось лично разобраться с этим мракобесом Дэви Джонсом. И по возможности раз и навсегда.
В результате сложных интриг и многоходовых комбинаций Дед Мороз согласился принести две игры гораздо раньше времени, и я уже через пару дней мог пуститься в плавание по открытому Мертвому морю на «Черной жемчужине».
Но сначала этим занялся Ваня. И выяснилось, что игра состоит в поисках клада и отчаянной рубке на шпагах и саблях с пьяной матросней. Занятие это быстро показалось Ване скучным, тем более что до этого он перелетал черепашкой ниндзя Лео с крыши на крышу небоскребов и чувствовал себя как минимум сверхчеловеком, то есть тем, кем он, как и каждый мальчик, который не сделал за всю жизнь ничего такого, в чем можно было бы себя в старости упрекнуть, и должен чувствовать себя в пять лет.
Так что Ваня мгновенно остыл к пиратским забавам. А вот я, наоборот, прикипел. Все это происходило в детской комнате. Я сидел на стуле, дети стояли у меня за спиной. У меня был надежный тыл, и я атаковал без страха и упрека. Я увлекся. Тем более что от уровня к уровню матросня, кажется, трезвела. Через три часа я был уже на третьем.
Маша и Ваня между тем не отходили от меня ни на шаг. Они понимали, что я нахожусь в новой реальности, в которой они чувствуют себя гораздо лучше и комфортней, чем я. Они отдавали себе отчет в том, что могут помочь мне, если что. Если не делом, то хотя бы словом. И я был так благодарен им за это.
И они помогали.
– Папа, сзади. Руби его, руби, – устало говорил Ваня.
– Да стрелку вниз жми! Жми, я сказала! – кричала Маша.
И все-таки постепенно они слабели. Силы их таяли. А мои отношения с Дэви Джонсом и его неубиваемой матросней зашли слишком далеко. Я не имел права остановиться. Я должен был закончить то, что начал. Потому что если не я, то кто?
И я делал свое дело. Я, конечно, даже не заметил, что они уже заснули. Они валялись прямо на ковре, в таких же позах, в каких валялись на палубе «Черной жемчужины» и во взбунтовавшейся пиратской тюрьме заколотые мной нелюди.
Я схватился за голову, уложил их в кровати и заботливо накрыл одеялами. Теперь они были похожи на раненых в неравном бою ангелов.
Через минуту я уже ничего о них не помнил. Я был там, среди звона сабель, среди стонов и грязной матерщины умирающего отродья. Да, признаю, насчет грязной матерщины я погорячился. Я не слышал ее от них. Вся она осталась внутри меня.
Надо ли, значит, говорить, что я еле-еле дождался следующего вечера, вернее уже ночи. Господи, как хорошо, что Маша и Ваня не спали! Они ждали меня. Они ждали, и не было ничего важнее этого. Потому что я-то застрял на пятом уровне, и они могли подсказать, как пройти одного толстяка, который жег меня каленым железом, какой-то убийственной кочергой.
– Папа! – бросились ко мне дети.
Пока я подходил к компьютеру, Маша успела рассказать мне, что ей во дворе сегодня вечером расквасил губу какой-то мальчик, уронивший на нее какую-то девочку, которая влетела в Машину губу своей головой. Я успел только кинуть взгляд на ее губу и самым краем сознания зафиксировать, что от такого удара могла раскваситься не только губа, но и голова.
Потом снова началась эта тупая боль, когда ты слишком хорошо понимаешь, что тебе катастрофически не хватает целой жизни, чтобы нанести какой-то ползучей твари, подбирающейся к тебе сзади, последний удар, и вот его наносит она… Но ты возрождаешься из пепла и потом все-таки добиваешь ее, чтобы идти дальше, туда, где ключи от клада и от счастья быть победителем в этой великой неравной… В общем, дети опять свалились без чувств ближе к половине третьего.
На следующий день Маша расстроила меня тем, что она забыла новогоднее стихотворение, которое слишком долго учила, потому что оно было слишком длинное, и остановилась на фразе «с ним рядом цыпленок как желтый пушок» и не добавила решающего «а это хлопушка, а это флажок».
Но расстраивался я, как уже можно понять, не очень долго. Дэви Джонс уже точил свою саблю. Надо ли говорить о том, как блистал мой клинок…
Так прошла еще одна ночь.
– Папа, – тихо сказал Ваня следующим вечером. – У нас есть просьба к Деду Морозу.
– Нет! – сразу сказал я. – Все просьбы изложены в письме к Деду. Письмо отправлено, я ничего для вас больше сделать не могу. Все идет своим чередом. Для вас и так было сделано невероятное исключение. Он вам, если вы обратили внимание, раньше времени принес две игры. А вы ему даже «спасибо» не сказали.
– Папа, – сказала Маша. – Об этом мы и хотели бы с тобой поговорить.
– Что, – из последних сил скрывая раздражение, спросил я, – еще хотите игр? Их нет у меня! Я вам по-хорошему говорил: пишите письма! Все, ваш поезд ушел!
– Какой поезд? – удивился Ваня.
– Почтовый! – не выдержал я.
– Папа, мы о другом с тобой хотели поговорить, – осторожно сказал Ваня. – Дело есть. Можешь Деду Морозу игры вернуть?
– Зачем? – поразился я.
В первый (и, надеюсь, в последний) раз в моей жизни я видел людей, которые просили что-нибудь вернуть Деду Морозу. И я не мог даже представить себе, что этими людьми окажутся мои дети! Как же так? Что же это за люди? С кем я жил все время?
– Зачем?! – переспросила Маша. – Чтобы ты нас больше не мучил этими играми! Мы больше не можем! Мы спать хотим!
