– Зачем?! – переспросила Маша. – Чтобы ты нас больше не мучил этими играми! Мы больше не можем! Мы спать хотим!
– А я еще пить хочу, – прошептал Ваня.
«Все остальные – переодетые обманщики»
Маша и Ваня измучились, конечно, празднуя Новый год. Это началось еще в старом году. Они вставали уже до неприличия поздно, не раньше полудня. Они демонстративно страдали от безделья. И они ждали только одного: когда к ним придет Дед Мороз.
Новый год мы встречали в гостях, и Маша там сразу спросила одну нашу знакомую:
– А вы о чем попросили Деда Мороза в письме?
– Ни о чем, – вздохнула та.
Я надеюсь, в этот момент она пожалела, что не сделала этого.
– Ну что же вы! – искренне расстроилась и Маша. А уже почти прямо перед тем, как Дед Мороз должен был войти в наш дом, Маша сказала:
– Интересно, а какой он принесет мне фотоаппарат? Машина мама сильно встревожилась:
– Какой фотоаппарат? Разве ты просила у него фотоаппарат? Не было в письме никакого фотоаппарата! Мы же вместе это письмо писали! Не было!
– Мама, – сказала Маша, – я же потом еще одно письмо написала. Уже без тебя. И там был фотоаппарат.
– А как ты его отправила? – растерянно спросила Алена.
– А я соседей попросила, – рассказала Маша.
Я подумал, что мы до обидного редко видимся с соседями. А это ведь хорошие люди.
– А еще что-то было в этом письме? – с подозрением переспросила Алена.
– А больше ничего не было. Только еще пианино.
– Какое пианино?! – простонала Алена. – Зачем тебе пианино?!
– Я могу отказаться от пианино, – сказала Маша, – хотя оно мне нужно. Но от фотоаппарата не могу. Но главное – это, конечно, кимоно бой.
Она так и писала в письме – «кимоно бой». Я не знаю, может, это так и называется. Есть же, в конце концов, кимоно для девочек, а есть кимоно для боя.
Они с Ваней занимаются ушу уже полгода, и это чувствуется. Это даже бывает больно. Ваня вообще большую часть жизни находится в состоянии боя, даже когда спит.
И вот Алена говорит Маше:
– Давай договоримся так. Дед Мороз приносит тебе что-нибудь одно. Либо кимоно, либо фотоаппарат.
– Почему что-нибудь одно? – обескураженно спрашивает Маша.
Она совершенно убеждена в существовании Деда Мороза. У нее и правда до сих пор не было никакого повода сомневаться в этом. Да, есть на первый взгляд странность в том, что Дедов Морозов очень много встречается в предновогодние дни на улицах нашего города. Некоторые из них своим поведением могут подорвать веру в существование Деда Мороза. Но о чем это говорит? Маша сама рассказала мне:
– Дед Мороз один. Все остальные – переодетые обманщики.
– А один – какой именно? – спросил я.
– Который под нашу елку подарки приносит. А потом сам к нам приходит.
– А тот, который к вам в детский сад приходит?
– Нет, тот просто ненастоящий.
– То есть ты против него ничего не имеешь?
– Вообще ничего. Пусть приходит. И теперь Маша спрашивала:
– Почему только один фотоаппарат или только одно кимоно? Он же должен был получить оба письма.
– И ты правда думаешь, что он принесет тебе пианино?
– Конечно.
– Настоящее? – Да.
– И ты хочешь сказать, что 2 января ты заставишь Деда Мороза тащить это пианино на себе через весь город в такой холод? – спрашиваю я.
Маша думает, и я понимаю, что именно за эту мысль следует цепляться изо всех сил. При этом у меня такое ощущение, что я разговариваю с трехлетней девочкой. Более того, у меня такое ощущение, что я и сам трехлетний мальчик. И я уже сам верю в то, что я говорю.
Я представляю себе Деда Мороза, согнувшегося под тяжестью этого громадного пианино, которое он прет из самой Лапландии. Или это вообще концертный рояль? И он проклинает не только себя, согласившегося потакать этим безумным детским капризам, а и детей, которым надо с каждым годом все больше и больше этих бессмысленных вещей, и их родителей, которые выводят вместе с ними эти каракули в письмах, которые он потом не может толком разобрать. О! Каракули!
– У него же олени есть, – говорит Маша.
– Да, у него есть олени, – соглашаюсь я. – И они бы ему помогли, наверное, в самом деле. Но ты уверена, что он разобрал то, что ты написала? Вот как ты написала в последний раз «папе от Маши»? «Папи от Маше». А там было такое длинное, видимо, письмо. Да еще тайком от родителей. Тебе даже помочь-то было некому. Никто ошибки проверить не мог. Вот как ты написала слово «пианино»? Напиши прямо сейчас. И «фотоаппарат».
Маша бросается к фломастерам, приносит лист бумаги. Потом долго пишет. Я читаю: «фотапарат». В принципе понятно, о чем речь. И «пеанина». Тоже очевидно, в чем тут дело.
– Ты понимаешь? – спрашиваю я Алену. Она молчит. Кажется, она понимает.
И тут уже я понимаю, что Маша сейчас заплачет. И что нельзя было так с ней. Что я слишком увлекся этим диспутом и что самый счастливый праздник на земле что-то слишком быстро и неотвратимо превращается в самую страшную трагедию.
И еще я понимаю, что до прихода Деда Мороза остается не больше получаса.
– Вообще-то если он получил это письмо, – бормочу я, – то должен был как-то среагировать.
– Конечно, должен! – кричит Маша. – Главное, чтобы фотоаппарат принес. А пианино можно и в следующий раз.
– Так, – говорю я, – если он уже выехал, то у нас проблема. Давайте попробуем отправить ему телеграмму-молнию насчет пианино. Что можно и в следующий раз.
– Может, не надо? А вдруг он уже выехал? – с надеждой говорит Маша.
– Маша, а что, если все олени заболели и ему придется тащить пианино? – вдруг спрашивает сестру Ваня.
Господи, я, кажется, еще никогда не был так благодарен этой недетской Ваниной рассудительности.
– Тогда пишем телеграмму-молнию, – решается Маша. И мы пишем: «Не надо тащить пианино. Можно в следующий раз. Главное – приходи сам. Можешь опоздать на несколько минут».
И я успеваю. Я покупаю фотоаппарат и при этом еще долго выбираю его, начиная с самого простого и остановившись, конечно, на 10 мегапикселях с режимом видеосъемки.
Я возвращаюсь совершенно счастливый, потому что я успел. Я отдаю фотоаппарат Деду Морозу, который топчется у входа с таким недовольным видом, как будто и правда намерзся, пока мчал к нам из Лапландии.
Я вхожу в квартиру раньше его. Я понимаю, что не могу скрыть абсолютно самодовольное выражение лица. И мне не стыдно.
– Папа, – говорит Ваня, – а ты знаешь, что я в том письме тоже приписку сделал? Я фонарь попросил. Такой самый большой, который в руках трудно удержать. Чтобы в любую темень ходить светло было. Где Дед Мороз-то?
2008. Я их теряю
Я ни за что не хотел бы, чтобы в этих историях искали глубокую мораль и чтобы я в них выглядел бы воспитателем, способным сказать об отношениях с детьми то, чего еще пока что никто и не знает. Нет, ни в коем случае. Я просто записываю, а они растут. И я не могу рассказать о правилах, по которым их нужно растить, – потому что нет этих правил. Все делается на ощупь. Я так думаю. Всякий раз каждый ребенок с его отцом или мамой проходит этот путь сам, и по большому счету никто им не помощник. Более того, это нужно больше всего им самим – так, как это нужно мне, Маше, Ване. Это необходимо, чтобы потом было понятно: мы так любим друг друга именно потому, что мы сами прорвались через тернии к звездам, то есть туда, где Ваня безо всякой нужды звонит мне по двадцать раз на дню, и я ему – пореже.
Я очень хорошо, я слишком хорошо понимаю, что никто не придет мне на помощь в моих отношениях с детьми, и читая сейчас о том, что происходило в 2008-м, я думаю, не теряю ли я их. Это ведь происходит незаметно, и только читая эти истории, можно заметить момент, когда они начинают отрываться от тебя.
Именно для этого нужна лично мне эта книга.
Именно для того, чтобы, закрыв и 2008-й, понять: нет, они, слава богу, со мной, и не меньше, чем я с ними.
«Что такое месть?»
Маша позвонила и закричала в трубку:
– Папа, я заняла первое место! Папа, первое место! Я выиграла!
Я онемел просто. Это была первая такая победа. Теперь я знаю, что не последняя.
Утром все еще было очень плохо. Накануне случилась трагедия. Один мальчик, с которым Маша дружит, признался ей в любви. Проблема была не в этом. Проблема была в том, что она с ним дружит. А он ее любит.
И Маша хладнокровно сказала ему, что она его не любит совершенно и что ее устраивают отношения, которые уже сложились. Он принял это слишком близко к сердцу.
Я потом спрашивал Машу, зачем она так с ним. Я не то что хотел провести с ней какую-нибудь беседу. Нет, мне правда было важно поговорить с ней об этом потому, что я же до сих пор пытаюсь, так сказать, познать природу женщины. Дойти до самой сути. То есть до самого дна. Спуститься в эту бездну. В этот кромешный ад. В это… В общем, ладно.
И вот, оказывается, можно уже поговорить об этом со своей дочерью. И, может, хоть она что-то прояснит – по-родственному честно. Ну, по возможности.
