Земля вздрогнула под ногами Мортье. На десять лье дальше, в Фоминском, император слышал этот взрыв.
Отныне все должно предаваться позади него огню. Завоевывая, Наполеон сохранял все; отступая, он будет разрушать — из необходимости ли разорить неприятеля, и замедлить его движение, или из возмездия, являющегося ужасным последствием военных вторжений; допускающим всевозможные средства обороны, что в свою очередь извиняет все средства нападения.
Впрочем, начало этого рода войны исходило не от. Наполеона. Девятнадцатого октября Бертье писал Кутузову, прося его «урегулировать враждебность русских так, чтобы московскому государству приходилось выносить только страдания, неизбежно связанные с военным положением, так как разрушение России, являясь большим бедствием для страны, тем самым глубоко печалит Наполеона». Но Кутузов отвечал, что он не в состоянии сдержать русский патриотизм; этим его отряды как бы объявили нам чисто татарскую войну, на которую мы призывались отвечать тем же.
Такому же огню была предана и Верея, в которой Мортье присоединился к императору и куда он привел Винценгероде. При виде этого немецкого генерала начали кровоточить все скрытые раны Наполеона; его уныние превратилось в гнев, и он вылил на этого врага всю горечь, душившую его.
— Кто вы такой? — закричал он ему, порывисто сжимая свои руки, словно стараясь сдержаться. — Кто вы? Человек без родины! Вы всегда были моим личным врагом! Когда я воевал с австрийцами, я видел вас в их рядах! Австрия сделалась моей союзницей — вы поступили на службу России. Вы были одним из самых ярких виновников настоящей войны. Однако вы родились в Штатах Рейнской Конфедерации; вы — мой подданный. Вы не простой враг, вы — мятежник; я имею право судить вас! Жандармы, возьмите этого человека!
Жандармы не двигались, привыкнув к тому, что подобные резкие сцены оставались без последствий, и зная, что они лучше выразят свою преданность тем, что не станут повиноваться.
Император продолжал:
— Видите ли вы, сударь, эти разоренные деревни, эти села в пламени? Кого следует упрекать в этих бедствиях? Человек пятьдесят авантюристов, вроде вас, подстрекаемых Англией, которая выбросила их на континент. Но ответственность за эту войну падает на тех, кто вызвал ее; через шесть месяцев я буду в Петербурге и потребую отчета во всех этих фанфоронадах!
Потом, обращаясь к адъютанту Винценгероде, тоже взятому в плен, он сказал:
— Что касается вас, граф Нарышкин, не за что вас упрекать; вы — русский, вы исполняете свой долг; но каким образом человек, принадлежащий к одной из лучших фамилий России, мог стать адъютантом наемника-чужестранца? Будьте адъютантом русского генерала; такая служба будет много почетнее.
До сих пор генерал Винценгероде мог отвечать на все эти резкие слова лишь своей позой; она была спокойна, как и его ответ. Он ответил:
— Император Александр был благодетелем моим и моей семьи; все то, чем я владею, я получил от него; из чувства признательности я сделался его подданным; я занимаю тот пост, который указал мне мой благодетель; таким образом, я исполняю свой долг.
У Наполеона вырвалось еще несколько менее резких угроз; он ограничился только этими словами, — потому ли, что излил весь свой гнев в первом порыве, или потому, что хотел напугать всех немцев, которые вздумали бы покинуть его. По крайней мере, все окружающие именно этим объясняли себе его резкость. Она произвела нехорошее впечатление, и каждый из нас поспешил успокоить и утешить пленного генерала. Эти заботы продолжались до самой Литвы, где казаки отняли Винценгероде и его адъютанта. Император нарочно выказал доброту к молодому русскому барину, разражаясь в то же время громовыми речами против генерала; это доказывает, что он был расчетлив даже в гневе.
Глава VI
Вязьма
Двадцать восьмого октября мы снова увидели Можайск. Этот город еще был переполнен ранеными; некоторых из них мы захватили с собой, других собрали в одно место и оставили на великодушие русских, как в Москве. Едва Наполеон отошел от этого города на несколько верст, как началась зима. Итак, после ужасной битвы и десяти дней похода и маневров армия, захватившая из Москвы всего лишь по пятнадцати порций муки на человека, продвинулась в своем отступлении только на расстояние трехдневного перехода. У нее не было провианта; кроме того, ее застигла зима!
Уже погибло несколько человек. С первого же дня отступления, 26 октября, жгли провиантные фургоны, которые лошади не могли больше тащить. Тут пришло приказание сжигать за собой все; мы повиновались и начали взрывать дома, закладывать в них порох, вести который стало не под силу нашим лошадям. Наконец, так как неприятель все еще не появлялся, нам стало казаться что мы снова начали изнурительный поход; а Наполеон, увидав опять знакомую дорогу, успокоился. Однажды под вечер Даву прислал ему русского пленного.
Сначала он расспрашивал его небрежно; но показалось, что этот москвич имел некоторое понятие о дорогах и расстояниях: он сказал, что «вся русская армия направляется через Медынь на Вязьму». Тут император стал внимательнее. Неужели Кутузов, как при Малоярославце, хочет обогнать его, отрезать ему отступление к Смоленску, как и к Калуге, окружить его в этой пустыне, без съестных припасов, без убежища и посреди всеобщего восстания?
Впрочем, первым его движением было не обращать внимания на это известие; по гордости или по опыту, но он привык не подозревать в своих противниках той ловкости, которую обнаружил бы сам на их месте.
Здесь, впрочем, была иная причина. Его спокойствие было лишь кажущимся, так как было вполне очевидно, что русская армия направилась по Медынской дороге, по той самой, которую Даву советовал избрать для французской армии; и Даву, из самолюбия или по оплошности, доверил это тревожное известие не одной своей депеше. Наполеон боялся действия, которое произведет это известие на армию, поэтому он сделал вид, что не верит ему, но в то же время приказал, чтобы на следующий день его гвардия двинулась немедленно и шла, пока не стемнеет, к Гжатску. Он хотел дать этой избранной части войска отдых и съестные припасы, убедиться вблизи в движении Кутузова и предупредить его.
Но погода не посоветовалась с ним, она, казалось, мстила. Зима была так близко от нас, что достаточно было одного порыва ветра, чтобы она появилась, жестокая, враждебная, властная! Тотчас же она дала понять, что в этой стране она туземная жительница, а мы — пришельцы. Все изменилось: дороги, лица, настроение; армия сделалась мрачной, движение затруднительным; всеми овладело уныние.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
