нашей авиации дела пойдут наконец без привычного скрипа. Испытания должны были начаться завтра на аэродроме в Щелково — единственном в СССР, имевшем бетонную взлетно-посадочную полосу.
Воспользовавшись передышкой, я решил добить вопрос с дачей и вновь отправился к Скрыннику.
— Выбор сделан, Иван Георгиевич, — сообщил я. — Ордер вы мне дали. Что дальше?
Иван Георгиевич нервно поправил пенсне.
— Вот адрес. Берите ордер, с ним поедете в земельную контору. Найдете там землемера, он этот участок отобьет колышками прямо на местности.
Я аккуратно сложил бумагу во внутренний карман пиджака. Пришло время главного вопроса.
— А теперь, Иван Георгиевич, давайте решим самый щекотливый вопрос.
— Какой вопрос? — мгновенно напрягся завхоз.
— Фонды на стройматериалы. Выписывайте наряды на кирпич, цемент, доски и прочий пиломатериал. И оформите это всё на меня. Как на частного застройщика.
Перо в руке Скрынника дрогнуло. На белоснежный бланк упала жирная фиолетовая клякса. И. О. управделами уставился на меня круглыми, как пятаки, глазами.
— На вас? Лично? Как частнику? — недоверчиво, почти по слогам протянул он.
Его глубочайший шок был понятен. Высшие партийные чиновники и члены Политбюро никогда так не делали. Они совершенно не разбирались в тонкостях строительства, гвоздях и цементе, да и были слишком заняты государственными делами, чтобы вникать в хозяйственные мелочи. Элита привыкла въезжать в готовые государственные дворцы с казенной мебелью.
— Именно так, — твердо отрезал я, глядя ему прямо в глаза. — На мое имя. Ждать ваших мифических государственных строителей я не буду. Я полон решимости отстроить дачу уже в этом сезоне.
Скрынник часто заморгал. Секунду он переваривал услышанное. А затем его худые, вечно напряженные плечи резко опустились. В глазах мелькнуло искреннее, безмерное облегчение. До него наконец дошло: этот сумасшедший инспектор ЦК добровольно взваливает на себя всю грязную работу! Никаких жалоб Хозяину, никаких требований срочно найти бригаду плотников. Проблема решилась сама собой!
— Как скажете, Леонид Ильич! — голос завхоза предательски дрогнул от радости. — Сделаем в лучшем виде! Прямо сейчас все накладные и выпишу!
Получив на руки драгоценные накладные, я немедленно отправился в земельную контору. Однако в прокуренном кабинете землемера — пожилого и усталого человека в потертом вельветовом пиджаке — магия моего удостоверения дала неожиданный сбой.
— Никак не могу, товарищ Брежнев, — развел руками землемер, близоруко щурясь сквозь толстые линзы очков. — Работы по горло. Плановых отводов море, я один разрываюсь. На следующей неделе, может быть, выкрою для вас окошко…
Терять неделю весеннего времени я совершенно не собирался. Пришлось переходить с языка бюрократии на язык простых человеческих отношений.
— А если так? — я закрыл дверь кабинета и доверительно понизил голос. — Вечером я лично заезжаю за вами на машине, отвожу в Барвиху. Дорога хорошая, домчимся с ветерком. Вы забиваете колышки, и я привожу вас обратно. Разумеется, за внеурочную работу я щедро заплачу из своего кармана.
Землемер на секунду задумался, прикидывая выгоду, и, наконец, согласно кивнул.
Доехали мы действительно быстро: никаких пробок на Рублево-Успенском шоссе и в помине не было. Пока землемер занимался своим делом, я вновь разыскал прораба и мы тут же наметили место будущего фундамента.
— А матерьял, матерьял-то когда привезешь? — фамильярно спросил меня Кузьмич. Рабочий день закончился, и прораб был уже немного навеселе.
— Обещали скоро. Сколько цемента и кирпича надо?
Пока мы утрясли все вопросы, землемер отбил границы участка. Окинув его взглядом, я ужаснулся. Вот это простор! Да еще и на берегу Москва-реки! Вековые сосны, живописный берег, уступами поднимавшийся с другой стороны.
Когда участок был надежно отбит деревянными колышками, я повез уставшего землемера с его рейками и теодолитом обратно в Москву. Д Чтобы скоротать время, достал портсигар и предложил попутчику хорошую, дорогую папиросу «Герцеговина Флор».
Густой, ароматный табачный дым быстро расположил пожилого человека ко мне. Разговорились, и землемер, тяжело вздохнув, неожиданно разоткровенничался.
— Эх, товарищ Брежнев… — горько пожаловался он, стряхивая пепел в приоткрытое окно. — Живем вроде в столице, строим светлое будущее… А жизнь-то тяжелая. В магазинах шаром покати. Товаров народного потребления днем с огнем не сыщешь. Продукты нормальные — и те по праздникам или по большому блату. Вот у меня дочка замуж выходит скоро. Так мы ей туфли нормальные, белые, купить не можем! Невеста, а пойдет в ЗАГС в старых стоптанных лодочках…
— Ну, подожди, отец, не кручинься, — привычно ответил я дежурной партийной фразой. — Страна только на ноги встает после разрухи. Через несколько лет наверняка лучше станет. Индустриализацию закончим, трактора сделаем, потом и за легкую промышленность возьмемся…
Я говорил эти правильные, гладкие слова вслух, но про себя прекрасно понимал: лучше вряд ли станет. По крайней мере, не в той исторической колее, из которой я прибыл. Потом будет война. Да и затем не сильно лучше: в памяти всплыли бесконечные очереди позднего СССР, талоны на сахар и пустые, либо заставленные пирамидами рыбных консервов прилавки. Этот постоянный, выматывающий душу дефицит самых элементарных вещей рано или поздно приведет к неизбежной эрозии веры.
Если советский человек годами работает на износ, но не видит в магазинах ни хрена, кроме березового сока в трехлитровых банках и пирамид из банок морской капусты — это демотивирует кого угодно. И никакие громкие лозунги о покорении космоса или перекрытии Енисея не заменят нормальных, красивых туфель для дочери.
«Надо менять и это, — жестко подумал я, сжимая руль. — Строить не только танки и бомбы, но и нормальную жизнь. И это будет, может быть, посложнее войны.»
Но пока на повестке дня стояла именно она.
* * *
На следующий день я поехал на долгожданные испытания истребителя. На дворе стоял конец марта тридцать пятого года. Весенняя распутица уже успела превратить подмосковные грунтовые дороги в непролазное грязевое месиво. Увы, дорога до щелково не была похожа на Рублево-Успенское шоссе. Пока служебная машина пробивалась сквозь эту кашу, мне оставалось лишь тихо материться сквозь зубы. Любой обычный строевой аэродром сейчас представлял собой раскисшее болото, где самолеты безнадежно вязли по самые оси. Спасало одно: мы направлялись в Щёлково, на базу Научно-испытательного института ВВС.
Лишь выехав на территорию авиабазы, я почувствовал, как колеса автомобиля мягко зашуршали по твердой поверхности. Передо мной расстилалась колоссальная, единственная на весь Советский Союз бетонная взлетно-посадочная полоса длиной почти в два километра. Взгляд привычно зацепился за циклопическую шестиметровую «стартовую горку», выстроенную в начале полосы специально для перегруженного рекордного АНТ-25.
