Он посмотрел на часы.
— Прошло три с половиной часа с той минуты, — продолжал Френсис, — как я выпустил свою тайну на свободу — с тех пор как рассказал вам о своем открытии. И вот идея уже пустила ростки и сражается за жизнь. Если бы я мог воззвать к холодному голосу разума, думаю, у нас не возникло бы никаких сложностей. Однако, к несчастью, мужья часто забывают о доводах рассудка, когда речь идет об их женах, а те, в свою очередь, ведут себя еще менее благоразумно. Поверь, Пол, я понимаю твои проблемы.
И тем не менее я должен сказать вот что: если ты готов рискнуть и взять на себя ответственность за то, что из-за тебя мир погрузится в пучину трагедии, масштаб которой тебе и не снился, ты сделаешь то, что считаешь благородным; но если тебе хватит мудрости, ты никому, совсем никому, ничего не скажешь.
— И все же, — заявил Пол, — ты несколько минут назад дал нам понять, что, если бы мама была жива, ты ей все рассказал бы.
Френсис ничего не ответил, только не сводил с сына глаз. Пол нахмурился:
— Ну хорошо, я понимаю. Что уж тут говорить! Мне прекрасно известно, что вам обоим Джейн никогда не нравилась. А теперь вы даете мне понять, что не доверяете ей. Ведь именно так обстоит дело, правда?
Стефани пошевелилась, словно собиралась возразить, но передумала. Френсис тоже молчал.
Пол встал и, не глядя на сестру и отца, вышел из комнаты, с грохотом захлопнув за собой дверь. Через несколько секунд они услышали, как мимо окон промчалась машина, направляющаяся в сторону шоссе.
— Не очень хорошо у меня получилось, — печально проговорил Френсис. — Наверное, он ей все-таки скажет?
— Боюсь, что да, папочка. Знаешь, в каком-то смысле он действительно прав. Кроме того, Пол побаивается Джейн — он не знает, как она себя поведет, когда узнает, что ему все было известно, а ей он ничего не рассказал.
— И что будет потом?
— Вероятно, она придет к тебе и захочет, чтобы ты сделал ей прививку лишанина. Впрочем, не думаю, что она это сделает сразу.
Френсис ничего не сказал, лишь кивнул. Чуть позже Стефани добавила:
— Папочка, прежде чем я уйду, хотелось бы узнать побольше… как все это на мне скажется.
ГЛАВА 5
Стефани вышла из лифта и принялась искать в сумочке ключ от своей квартиры. На неудобном стуле, поставленном на площадке исключительно для уюта, а не для того, чтобы на нем сидели, устроился кто-то очень большой. Когда Стефани подошла к двери, человек встал и приблизился к ней. Задумчивость мгновенно покинула лицо девушки, она узнала человека, вспомнила свое обещание и ужасно расстроилась — и все за единую долю секунды.
— О Господи! — не к месту воскликнула она.
— Вот уж это точно, — мрачно произнес молодой человек. — Я должен был зайти за тобой час назад. Что я и сделал.
— Мне страшно стыдно, Ричард. На самом деле я…
— Только ты забыла.
— Да нет, вовсе нет, Ричард… по крайней мере сегодня утром я помнила. Но с тех пор столько всего произошло. Поэтому… у меня просто вылетело из головы.
— Вот уж это точно, — снова проговорил Ричард Треверн.
Он стоял на площадке — высокий, светловолосый, довольно плотный молодой человек — и внимательно смотрел на Стефани. Искреннее смущение девушки немного остудило его возмущение.
— Что произошло? — поинтересовался он.
— Да… семейные проблемы, — неопределенно ответила Стефани и положила руку на лацкан его пиджака. — Пожалуйста, Ричард, не сердись. От меня ничего не зависело. Нужно было срочно съездить домой. Ты же знаешь, иногда возникают неотложные дела… Мне ужасно жаль, что все так получилось… — Она принялась снова шарить в сумочке, пока наконец не нашла ключ. — Заходи, садись. Дай мне минут десять — я приму душ, переоденусь и буду готова.
Ричард фыркнул, следуя за Стефани в квартиру.
— Через десять минут занавес уже будет поднят вот уже пять минут. Если ты действительно уложишься в десять минут.
Стефани остановилась и с сомнением посмотрела на своего приятеля.
— Ой, Ричард, а ты очень расстроишься, если мы совсем не пойдем? Может быть, лучше отыщем какое-нибудь тихое место, пообедаем и все? Я знаю, с моей стороны это страшное свинство, но сегодня мне совсем не хочется идти в театр. Я думаю, если ты им позвонишь, они смогут продать наши билеты…
Ричард пристально посмотрел на нее.
— Семейный скандал? Кто-нибудь умер? — спросил он.
Стефани покачала головой:
— Просто я пережила некоторое потрясение. Это пройдет… если ты поможешь мне справиться.
— Ладно, — согласился Ричард. — Позвоню. Все в порядке, только я есть хочу.
Стефани положила руку ему на плечо, подставила щеку для поцелуя и, сказав:
— Ты такой милый, Ричард, — умчалась в спальню.
После столь неудачного начала вечер продолжал катиться под гору Стефани решила прибегнуть к искусственному способу улучшения настроения. Прежде чем уйти из дома, она выпила две порции мартини и еще две в ресторане. Это не очень помогло, и тогда она сообщила Ричарду, что только шипучее вино в состоянии поднять ей настроение — так и случилось, но в такой форме, что Ричард был несколько обеспокоен. Впрочем, продолжалось это недолго. В конце обеда Стефани принялась так настойчиво требовать двойную порцию бренди, что Ричард, несмотря на сомнения, посчитал нужным уступить. После этого Стефани раздумала пить и решила поплакать. Похлюпав несколько минут носом, она потребовала еще бренди. Получив категорический отказ, она почувствовала себя несчастной жертвой жестокого обращения и со слезами на глазах воззвала к милосердию официанта, который с удивительным тактом помог Ричарду вывести ее протестующее тело из ресторана.
Доставив Стефани домой, Ричард помог ей снять пальто, после чего посадил девушку в уголок дивана, стоящего в гостиной, где она, устроившись поудобнее, принялась тихонько плакать. Сам же отправился на кухоньку и поставил чайник. Через некоторое время Ричард вернулся в гостиную с чашкой дымящегося крепкого кофе в руках.
— Давай, всю чашку, — приказал он, когда Стефани на время перестала плакать.
— Не буду! Что это ты тут раскомандовался?!
— Будешь! — настаивал на своем Ричард и оставался возле Стефани, пока она не допила кофе до конца.
После этого девушка снова откинулась на спинку дивана. Она больше не плакала, слезы пролились, не оставив никаких следов — сияющие глаза, чуть покрасневшие веки, а в остальном ясное, чистое лицо — такое могло бы быть у ребенка. Действительно, подумал Ричард, внимательно глядя на Стефани, именно так: у нее лицо ребенка. Трудно было поверить, что расстроенной девушке, сидящей на диване с мокрым платочком в руках, больше семнадцати лет.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
