бы хотел, чтобы товарищ Зиновьев объяснил это: откуда взялся такой тон у товарищей Зиновьева, Каменева и Троцкого на Политбюро ЦК ВКП (б), когда они заявили о предательстве, о том, что скатываются ко Второму интернационалу и так далее…
Товарищ Зиновьев говорит, что Англо-русский комитет умрёт, и все увидят, что они правы, а не большинство ЦК… Вопрос шёл и идёт у нас, спор не о том, будет жить или нет Англо-русский комитет, а о том, нам его угробить или нет»[213].
«Н.М.Янсон, секретарь ЦКК, замнаркома РКП: Выгодно или нет в данной стадии развития движения разрушение Англо-русского комитета? Вот отсюда-то и начинается ошибка, начинается „левый загиб", который в настоящее время имеется у товарища Зиновьева и поддерживается товарищем Троцким»[214].
Несомненно, слишком частое упоминание его имени и заставило Троцкого выступить. Но не для защиты «подсудимого», отнюдь нет. Для изложения своих взглядов, которые, по его твёрдому убеждению, преднамеренно искажались.
«Л.Д.Троцкий, член ПБ, член президиума ВСНХ: Товарищи, здесь было указано украинским товарищем, что в стенограмме Политбюро по вопросу об Англо-русском комитете плохой тон. Что ж, может быть. Будем общими усилиями исправлять тон. Но думаю, что гораздо хуже тон, который выражается в том, что по поводу решения, уже принятого Политбюро, ведётся потом своеобразная полудискуссия в печати, где, правда, не называются именами члены Политбюро, оставшиеся в меньшинстве, но взгляды и путём цитат, полуцитат, не всегда точно и добросовестно приводимых, так изображаются, что всякий знает, о ком идёт речь, но тот, с кем полемизируют, не имеет возможности отвечать. Я считаю это худшим тоном…
Что касается способов и манеры цитировать товарища Бухарина, то дело становится изо дня в день хуже. Там, где он совершенно ограждён и защищён со всех сторон — в «Правде», у себя, где своя рука владыка, где он имеет — увы, увы — монополию представительства партийной доктрины, монополию воззрений на рабочее движение в Великобритании и прочее, там он приписывает противникам решительно всё, что находит нужным, не опасаясь возражений, ибо противники ведь вынуждены молчать… А когда на заседании Политбюро ответишь на цепь инсинуаций более резким словом, сейчас же: «У вас тон нехороший»…
До какой степени товарищ Бухарин — я позволю себе это сказать — избаловался в деле цитирования режимом безнаказанности, это он обнаруживает и здесь… Я вынужден ходатайствовать о том, чтобы те документы, на которые здесь ссылались, были приобщены к протоколу полностью».
Излив накопившуюся горечь, Троцкий, как и все выступавшие перед ним, обратился к вопросу об Англо-русском комитете.
«Ввиду колоссального торможения, — продолжал он, — всего официального аппарата (Генсовета. — Ю.Ж.) и слабости британской компартии не было оснований думать, что стачка непосредственно разовьётся в баррикадную борьбу за власть. Я прямо говорил об этом в предисловии к немецкому изданию своей книги ещё во время стачки — вопреки тем пустякам, какие здесь мне кое-кто приписывал… Разве мои эти предположения не оправдались?
Нам говорят: «Вы качаетесь». Особенно невпопад настаивал на этом товарищ Томский. Именно товарищу Томскому следовало бы гораздо осторожнее говорить о чужих „качаниях” в оценке и профдвижения. Теперь хорошо говорить, что мы, мол, „всегда знали”, что они предатели. Нас не удивишь, мы знаем и вступили с ними в блок, что заранее знали, что эти предатели нас не проведут. Неправда… Кое-кто из вас весьма переоценивал их революционность и близость коммунистам, и этот кое-кто был Томский…
Разница между моей оценкой и вашей в том, что моя совпадает с развитием событий, а ваша противоречит ему и потому идёт навстречу банкротству в каждом крупном вопросе рабочего движения. В этом вся суть».
Троцкий, высказав своё нелестное мнение о Бухарине и Томском, перешёл к пресловутому вопросу о едином фронте, но опять же в связи с общебританской стачкой.
«Лозунг единого фронта, — говорил Троцкий, — вовсе не значит всегда бок о бок с изменниками. Нет! Единый фронт всегда снизу и никогда сверху… Единый фронт сверху лишь до того момента, когда поворот событий отбрасывает оппортунистов в лагерь классовых врагов и даёт нам возможность сомкнуться с низами против вождей, а момент для того был превосходный, ибо наша помощь углекопам давала возможность мобилизовать рабочих против Генерального совета…
Я спрашиваю: английские рабочие знают, как мы относимся к Генеральному совету? Не знают. Вся беда в том, что в критический момент, в момент крутого политического поворота тезисы в 25 вёрст длиной, да ещё без адреса, не могут заменить простого и ясного действия. А действие должно было быть такое: «Углекопы, рабочие, мы вам поможем, а с предателями рвём»…
Товарищи, в сто тысяч раз дороже для нас, чтобы эта простая мысль забралась в головы хотя бы лишь пяти тысячам английских рабочих и толкнула их ближе к коммунистам, чем поддерживать верность Англо-русскому комитету, о котором первый оратор (Бухарин. — Ю.Ж.) говорил, что это есть „путь к массам”, а последний (Скрыпник. — Ю.Ж.) признавал, что Комитет вряд ли будет жить, но пускай, мол, погибнет не от моей руки. Пускай кровь праведника сего не ложится на меня. Вот к чему свёлся вопрос».
Тут же добавил, чтобы лишний раз побольнее ударить докладчика: «Бухаринская философия целиком построена на превращении партии и (проф)союзов в две резко разграниченные области. В партии — раскол с изменниками, в профсоюзах — никогда. Но беда в том, что эта схема к Англии совершенно не подходит». И задал ехидный вопрос, вряд ли надеясь услышать что-либо в ответ: «Тем, что мы не хотим вступать в Амстердамский интернационал, не призываем ли мы коммунистов выходить из Амстердамского интернационала? Ответьте же на это. Десятый раз прошу ответить. А мне не отвечают».
И всё же ответ сразу прозвучал. Вернее — совет. Невразумительный, до некоторой степени двусмысленный. И не Бухарина, с которым и шла полемика, а Сталина: «Нужно иметь терпение». Вот тут-то Троцкий и получил предлог излить на генсека затаённую враждебность и бросился в бой.
Троцкий: Да, товарищ Сталин, я очень терпелив, и это я доказал за последние годы достаточно. Вы могли иметь время убедиться в том, что я очень терпелив. Я знаю, у вас будет заключительное или полузаключительное слово. Вы скажете всё, что вам надо, не опасаясь ответа и опровержения. Вы не постесняетесь отнять у нас много времени сверх всякого положенного срока. Вы начнёте с Адама и будете говорить по всем вопросам. Скажете о том, что я перепрыгиваю через крестьянство, непременно скажете о перманентной революции, повторив внесённую вами в этот вопрос путаницу, и всё-таки ошибку, которую
