о политике единого фронта, о работе в реакционных профсоюзах, об Англо-русском комитете, мы должны пересмотреть решения Коминтерна, либо мы переживаем полосу межреволюционную, полосу между революцией, которая была вчера, и между революцией, которая будет завтра, полосу собирания сил и подготовки пролетариата к штурму, и тогда нынешняя политика единого фронта и решения ИККИ должны оставаться в силе. Короче: либо позиция ультралевых, либо позиция Коминтерна. Вот как стоит вопрос».
В сконструированной Сталиным альтернативе легко обнаруживалась серьёзнейшая ошибка. Он посчитал возможными лишь два варианта развития событий: либо мировая революция уже начинается, либо её следует ожидать в относительно скором времени. Третье — то, что стабилизация капитализма является отнюдь не частичной, временной, а наступила всерьёз и надолго, — Сталин почему-то учитывать отказался. И только потому сделал искусственную, им измысленную альтернативу основанием для разногласий с Зиновьевым и Троцким. Они, мол, «сбиваются на отрицание какой бы то ни было стабилизации, они сбиваются на ультралевую позицию».
С точки зрения Сталина, впрочем, как и Бухарина, и других правых, мировое рабочее движение переживало период межреволюционный. Период собирания сил и подготовки пролетариата революционным к боям за власть. А для того и требовалось сотрудничество с социал-демократическими профсоюзами — для завоевания масс трудящихся на свою сторону — и сохранение только с этой целью Англо-русского комитета.
Такая оценка стабилизации тут же вызвала реплики его оппонентов. Каменев: «Если нельзя перескочить через крестьянство (в СССР, для начала индустриализации. — Ю.Ж.), то это не значит, что нельзя перескочить через Генсовет». Троцкий: «А что вы скажете про вашу позицию в феврале — марте 1917 года и про вашу позицию по национальному вопросу?»
Ответ Сталина показал: для подтверждения только что изложенного суждения, его отстаивания у него нет серьёзных, убедительных доводов. «Зиновьев, — генсек перешёл на личности, — был ленинцем, а теперь безнадёжно увяз одной ногой в троцкизме, а другой — в шляп-никовщине, в рабочей оппозиции. Вот он барахтается между двумя этими оппозициями».
Следующий раздел своей речи Сталин посвятил событиям, только что происшедшим в Великобритании, Польше и Китае, — тем, о которых весьма подробно говорил в докладе Бухарин. Именно поэтому участники пленума вправе были ожидать от генсека более углублённого, теоретически обоснованного анализа. Однако так и не услышали ничего нового по сравнению даже со сказанным Сталиным в Тифлисе, хотя с тех пор прошло почти два месяца, давших предостаточно фактов для уточнения и даже серьёзной корректировки прежних оценок, выводов. Более того, конкретно генсек остановился лишь на отношении к Англо-русскому комитету, да и то избегая прежних характеристик, таких слов, как «предатели», «штрейкбрехеры», взятых на вооружение его противниками.
«Я думаю, — осторожно заметил Сталин, — и это мнение разделяет вся левая группа Генерального совета, что надо изменить тактику». Но далее произнёс нечто невразумительное. «Мы будем бороться на платформе единства», заверил он, хотя само существование Англо-русского комитета уже являлось выражением единения пролетариата. И тут же предложил отказаться от существующей платформы, так как она «является недостаточной», «слишком широкой». Не став ничего разъяснять, просто предложил «произвести какое-то расшнуровывание (? — Ю.Ж.) и оформление левого крыла на классовой основе».
Тем Сталин ушёл от ответа на главный вопрос: так нужно сохранять единство с правыми в Генсовете или всё же порвать с ними, как предлагали левые. Опираться отныне только на «классовую», то есть чисто большевистскую, революционную часть его состава. Вместо того, отвлекая внимание участников пленума, перешёл от рассмотрения ситуации в трёх странах к… критике действий Зиновьева.
«Я утверждаю, — с пафосом заявил генсек, — что товарищ Зиновьев допустил бы грубейшие ошибки принципиального характера по всем этим вопросам (события в Великобритании, Польше и Китае. — Ю.Ж.), если бы не вмешалось в дело Политбюро ЦК нашей партии. Если бы Политбюро не исправило своевременно ошибки товарища Зиновьева».
Какие именно?
Великобритания:
«Зиновьев пришёл в Политбюро с проектом директив для английской компартии, составленном товарищем Зиновьевым, причём в числе директив не оказалось главной директивы — директивы о переводе стачки на политические рельсы, директивы о лозунге «Долой правительство консерваторов, да здравствует рабочее правительство!»
Польша:
«В первые же дни восстания Пилсудского товарищ Зиновьев — председатель польской комиссии Политбюро, пришёл в эту комиссию с проектом директив от ИККИ польской компартии, причём в этом проекте директив говорилось о чём угодно — и о том, что нейтральность со стороны коммунистов недопустима, и о многом другом, но ничего, ровно ничего не было сказано. Даже намёком не было сказано о том, что поддержка Пилсудского для коммунистов недопустима».
Китай:
«Товарищ Зиновьев вошёл в Политбюро с рядом директив китайским коммунистам, требуя, чтобы мы допустили выход китайской компартии из Гоминьдана. Ещё раньше товарищ Троцкий входил в Политбюро с этим предложением, но Политбюро отвергло его. Товарищ Зиновьев, собственно, повторил предложение товарища Троцкого. Политбюро отвергло его вторично, сказав, что политика выхода компартии из Гоминьдана при настоящей международной ситуации есть политика ликвидации китайского революционного движения, политика отдачи Гоминьдана на съедение правым гоминьдановцам».
Прав ли был Сталин, выдвигая именно такие обвинения против Зиновьева как главы Коминтерна? Рассмотрим их.
По словам генсека, в директивах Зиновьева компартии Великобритании «не оказалось основной» — о переводе экономической всеобщей забастовки «на политические рельсы» и выдвижении лозунга взятия рабочими власти в стране. Но разве иначе оценивало положение в Великобритании большинство ПБ, в том числе те же Сталин и Бухарин? Разве не они указывали, что в Великобритании отсутствует революционная ситуация?
То же следует сказать и о директивах Зиновьева компартии Польши.
Да, в них говорилось лишь о том, что коммунисты не должны оставаться нейтральными по отношению к происходившему. Но не было даже намёка на требование непременно поддержать переворот Пилсудско-го. Противоречила ли такая директива хоть сколько-нибудь линии, намеченной большинством ПБ? Конечно же нет.
Наконец, вопрос о выходе китайской компартии из Гоминьдана. Сталин, всегда отличавшийся любовью к историческим экскурсам, на этот раз почему-то не напомнил участникам пленума о многом. Что 20 марта 1926 года по приказу Чан Кайши, возглавлявшего Гоминьдан, было арестовано много коммунистов, а с руководства СССР потребовали отзыва группы советских советников во главе с Н.В.Куйбышевым. Что именно это и послужило для Троцкого и Зиновьева основанием внести в ПБ предложение об ответных мерах — выходе компартии Китая из Гоминьдана, которое было отвергнуто лишь 29 апреля. Не сказал Сталин и о том, что только к началу работы пленума отношения китайских коммунистов и Чан Кайши стабилизировались, но оставались далеко не явными, непредсказуемыми.
Удалось ли Сталину доказать наличие у Зиновьева «грубейших ошибок принципиального характера»? Нисколько. Зато он сумел лишний раз, и весьма
