если я попрошу полечить меня, это поможет мне к нему приблизиться. Я заговорил с ним о своем здоровье, жаловался на сильное утомление и неспособность медиков мне помочь.
– Я тебя вылечу, – сказал он. – Врачи ничего не понимают. У меня, дорогой мой, кто угодно выздоровеет, ибо я лечу, как Бог, божественными средствами, а не первым попавшимся лекарством. Ты сам увидишь.
Его прервал телефонный звонок: «Это наверняка меня, – сказал он нервно.
– Поди, узнай, в чем дело», – приказал он мадемуазель Г. Она поднялась послушно и без малейшего удивления этим командирским тоном.
Звали, действительно, Распутина. Поговорив по телефону, он вернулся с расстроенным лицом, попрощался и уехал.
Я решил не искать встречи с ним, пока он сам не выразит желания.
Я ждал недолго. В тот же вечер мадемуазель Г. прислала мне записку, в которой передавала извинения Распутина за внезапный отъезд. Она просила прийти к ней на следующий день и принести гитару по просьбе «старца», услыхавшего, что я пою, и пожелавшего послушать. Я поспешил принять приглашение.
На этот раз я снова пришел к Г. перед Распутиным. Я воспользовался этим, чтобы спросить мадемуазель Г. почему он так спешно ушел накануне.
– Его известили, что одно важное дело приняло неблагоприятный оборот. Но, – поспешила она добавить, – все устроилось. Григорий Ефимович рассердился, очень кричал, и «там» испугались и уступили ему.
– Где это «там»? – спросил я.
Мадемуазель Г, поколебалась.
– В Царском Селе, – сказала она, наконец, неохотно.
Я понял, что дело, так взволновавшее «старца», было назначение Протопопова[156] на пост министра внутренних дел. Партия Распутина желала этого любой ценой, тогда как государь не соглашался. И вот «старцу» было достаточно самому явиться в Царское Село, чтобы получить все.
Распутин прибыл, казался в великолепном настроении и расположенным к общению.
– Не обижайся, дорогой, на мое вчерашнее поведение, – сказал он мне, – Что я мог поделать? Надо наказывать злоумышляющих, их в последнее время очень много.
– Я все устроил, – продолжал он, обращаясь к мадемуазель Г. – Мне надо было самому сходить во дворец. Придя, я нос к носу столкнулся с Аннушкой[157]. Она только хныкала и повторяла: «Дело сорвалось, Григорий Ефимович, одна надежда на вас. Слава Богу, вы здесь». Меня приняли немедленно. Она была в дурном настроении, он ходил по комнате большими шагами. Я заговорил, и они тут же успокоились, особенно когда я пригрозил, что уеду и брошу их на произвол судьбы; тогда они на все согласились.
Мы перешли в столовую. Мадемуазель Г. разлила чай и предложила Распутину много сластей и пирожных.
– Видишь, какая она любезная и добрая, – сказал он. – Всегда обо мне думает, А ты принес гитару?
– Она здесь.
– Хорошо. Спой, мы послушаем.
Я сделал большое усилие над собой, взял гитару и стал петь цыганский романс.
– Ты очень хорошо поешь, – сказал он, – поешь с душой. Спой еще что-нибудь.
Я пел романсы, веселые и грустные; Распутин требовал, чтобы я продолжал.
– Я вижу, мое пенье вам нравится, – сказал я, – но если бы вы знали, как мне худо. У меня нет ни энергии, ни желания работать, и у меня не получается так, как хотелось бы; я очень быстро устаю, и здоровье не восстанавливается, несмотря на усилия врачей.
– Я тебя поставлю на ноги в один миг. Поехали вместе к цыганам, и твоя болезнь исчезнет, как по волшебству.
– Я не раз там бывал, и не почувствовал никакого улучшения, – ответил я, смеясь.
Распутин тоже засмеялся.
– Это совсем другое дело, милый, если ты поедешь со мной. Со мной веселятся совсем по-другому. Поехали, увидишь, как все пойдет хорошо.
И Распутин рассказал со всеми подробностями, как он проводит время у цыган, как поет и пляшет вместе с ними.
Мадемуазель Г. и ее мать казались очень недовольными. Неуместная откровенность почтенного «старца» их смутила.
– Не верьте, – сказали они. – Григорий Ефимович шутит и наговаривает на себя то, чего никогда не было.
Эта попытка отстоять его репутацию повергла Распутина в такой гнев. Что он стал стучать кулаком по столу, приказывая женщинам молчать.
Потом он снова обратился ко мне:
– Ну, поедешь со мной? Повторяю, что я тебя вылечу. Увидишь… Ты меня еще поблагодаришь… Мы и ее возьмем с собой, – показал он на мадемуазель Г.
Мадемуазель Г. покраснела, ее мать встревожилась:
– Григорий Ефимович, – сказала она, – что с вами? Зачем вы клевещете на себя и впутываете мою дочь в это дело? Она желает молиться с вами, а вы хотите везти ее к цыганам. Нехорошо так говорить…
– А что ты думаешь? – ответил Распутин, бросая на нее злобный взгляд. – Ты разве не знаешь, что со мной можно ходить где угодно и не согрешить? Что с тобой сегодня? А ты, милый, – продолжил он, обращаясь ко мне, – не слушая ее, делай, что я говорю, и все будет хорошо.
Предложение ехать к цыганам мне вовсе не улыбалось, но, не желая совсем отказываться, я ответил уклончиво, что я в Пажеском корпусе и мне запрещено появляться в увеселительных местах.
Но Распутин настаивал на своей идее. Он уверял, что переоденет меня до неузнаваемости, и никто ничего не узнает. Тем не менее, он не добился от меня окончательного ответа, я лишь пообещал позвонить ему позднее.
Уходя, он сказал; «Я хочу видеть тебя часто. Приходи ко мне пить чай. Только предупреди заранее». И он несколько раз бесцеремонно похлопал меня по плечу.
* * *
Наши отношения, столь необходимые для выполнения моего плана, налаживались. Но чего мне стоило сближение с Распутиным! После каждой встречи мне казалось, что я осквернен. Я позвонил ему вечером, чтобы сказать, что решительно не могу ехать к цыганам, поскольку завтра экзамен в Пажеском корпусе, к которому я недостаточно готов. Занятия действительно отнимали у меня все время, и я должен был отложить наши встречи.
Спустя некоторое время я встретил мадемуазель Г.
– Вам не стыдно? – сказала она. – Григорий Ефимович все время вас ждет.
Я согласился на предложение сопровождать ее назавтра к «старцу».
Приехав на Фонтанку, мы оставили машину на углу Гороховой и пешком дошли до дома № 64, где жил Распутин. Предосторожность, необходимая для тех, кто хотел нанести ему визит, не привлекая внимание полиции, следившей за домом. Мадемуазель Г. сказала, что агенты, приставленные к «старцу», находятся на главной лестнице, и мы поднялись в его квартиру по черной. Распутин открыл сам.
– Наконец-то, вот и ты, – сказал он мне. – Я на тебя сердился. Я тебя уже сколько дней жду.
Он провел нас из кухни в спальню. Она была
