Дойдя до пня, к которому был привязан буйвол, я увидел, что животное оттащено от тропы и отчасти съедено, но при осмотре я убедился, что его убила не тигрица: буйвол погиб, по-видимому, от укуса змеи (в окрестностях джунглей много кобр). Найдя на тропе мертвого буйвола, тигрица принялась его есть и попыталась унести. Не сумев порвать веревки, она прикрыла труп сухой листвой, ветвями и продолжала свой путь в Так.
Тигры, как правило, не едят падали, но в некоторых случаях бывают исключения. Как-то раз я оставил тушу леопарда на гари и, вернувшись на следующее утро за забытым ножом, нашел, что тигр оттащил труп за сотню ярдов и уничтожил его на две трети.
По дороге из Чука я разобрал махан, на котором просидел предыдущую ночь. Двое из моих спутников взобрались на миндальное дерево, чтобы устроить на нем засидку (дерево не было, впрочем, достаточно велико, чтобы соорудить на нем настоящий махан), а остальные четверо пошли к роднику за водой для чая. В четыре часа я слегка подкрепился чаем и сухарями, чтобы поддержать свои силы до завтра, и, отказавшись переночевать со своими спутниками в каком-либо из домов в Таке, отправил их обратно в лагерь. В этом заключался известный риск, но он не шел ни в какое сравнение с тем, которому они могли подвергнуться, если бы заночевали в Таке.
Моя засидка на дереве состояла из нескольких кругов веревки, прикрепленных к двум растущим кверху сучьям, и двух кругов веревки пониже, для опоры ногам. Сев и обогнув вокруг себя две ветки, я закрепил их в этом положении тонкой веревкой, оставив небольшое отверстие для наблюдения и стрельбы. Вскоре после ухода моих людей две сороки вернулись, за ними прилетели другие. Девять этих птиц до наступления темноты кормились на тропе. Появление их позволило мне соснуть, так как сороки предупредили бы меня о приходе тигрицы. После того как птицы улетели, началось мое ночное бодрствование.
Дневное освещение оставалось достаточным для стрельбы вплоть до восхода луны. Было полнолуние. Луна появилась из-за гор Непала за моей спиной и залила ярким светом горные склоны. Прошедший накануне дождь очистил атмосферу от пыли и дыма, и через несколько минут после восхода луны освещение стало настолько хорошим, что я мог увидеть замбара с олененком, жировавших на поле пшеницы за сто пятьдесят ярдов от меня.
Мертвый буйвол лежал прямо передо мной примерно в двадцати ярдах, а тропа, на которой я ожидал появления тигрицы, была на два-три ярда ближе. Я мог поэтому стрелять с дистанции, промах на которой был исключен, — лишь бы тигрица пришла. И не было оснований для обмана моих надежд.
Луна сияла в течение двух часов, и замбар подошел на пятьдесят ярдов к моему дереву. На горе над деревней подал голос каркер. Олень кричал несколько минут, как вдруг от деревни донесся крик; весьма приблизительно я могу передать его как «а-а-а!..», заканчивавшееся протяжной нотой. Крик был столь неожиданным и внезапным, что я невольно приподнялся на своем сиденье, чтобы соскочить и побежать в деревню: у меня промелькнула мысль, что тигр-людоед убивает кого-нибудь из моих людей. Но в следующее мгновенье я вспомнил, что проверил их, когда они проходили под моим деревом, и следил за ними, пока они не исчезли на пути в лагерь, чтобы убедиться в выполнении ими моего приказа — идти тесной группой.
Крик все же принадлежал человеку в предсмертной агонии. Возник вопрос, как такой звук мог слышаться из покинутой населением деревни. Он не был плодом моего воображения: его слышал и каркер, внезапно переставший подавать голос, и замбар с олененком, бросившиеся в бегство по полям. Когда два дня назад я сопровождал жителей Така в их деревню, то обратил внимание, что они были вполне уверены в сохранности своего имущества в незапертых домах. Староста при этом ответил мне, что если деревня останется пустой несколько лет, имуществу крестьян ничего не будет угрожать, так как они — жрецы Нунагири и никто и не подумает их обворовать. Он добавил, что пока тигрица жива, она будет лучшим сторожем имущества жителей, чем сотня людей, если бы сторож все же понадобился, потому что никто не отважится с какими бы то ни было делами приблизиться к деревне через окружавшие ее густые леса без такой охраны, которую я предоставил жителям Така.
Крик не повторился, и, так как мне больше делать было нечего, я опять уселся на мое веревочное сиденье. В десять часов вечера жировавший на озимом поле пшеницы каркер с криком бросился в бегство, а через минуту тигрица два раза подала голос. Она теперь вышла из деревни и была на ходу. Даже если бы она не пожелала пообедать второй раз буйволом, была большая надежда, что она пойдет по дороге: предыдущие дни она пользовалась этой дорогой два раза в сутки. С пальцем на спуске, напряженно вглядываясь в тропу, я просидел несколько часов, пока наконец солнечный свет не сменил лунный. Через час после восхода солнца пришли мои люди. Они весьма предусмотрительно захватили вязанку сухих дров, и через удивительно короткое время я уже сидел за кружкой горячего чая. Быть может, тигрица следила за нами из ближайших кустов, но с такой же вероятностью можно было думать, что она ушла за несколько миль. После того как она ревела в десять часов вечера, джунгли оставались безмолвными.
Вернувшись в лагерь, я увидел сидевших у моей палатки людей. Одни пришли узнать о моих успехах в эту ночь, другие сообщить, что тигрица ревела с полуночи почти до утра у подножия горы и что рабочие, нанявшиеся для работ на новую подъездную дорогу в лесу, были так напуганы, что отказались выходить на работу. Они, как и тысячи людей, находившихся лагерем у Чука, всю ночь просидели, поддерживая огонь в больших кострах.
Среди присутствующих был староста из Така. Когда люди разошлись, я стал расспрашивать его об обстоятельствах гибели человека 12-го числа, когда он сам едва не стал жертвой людоеда.
Староста еще раз подробно рассказал мне о случившемся; он отправился на поля выкапывать имбирные корни, взяв с собою внучку; услышав крик жены, он схватил девочку за руку и побежал домой; и жена бранила его за легкомыслие, угрожавшее жизни не только
