его самого, но и ребенка; а на несколько минут позже тигрица убила человека, срезавшего листья на дереве поля, расположенного выше его дома.
Эту часть рассказа я уже слышал. Тогда я спросил старосту, видел ли он сам, как тигрица убила человека. Он ответил отрицательно и добавил, что дерева нельзя было видеть с того места, где он тогда был. Я поинтересовался, как же он узнал, что человек убит. Он сказал, что слышал это от других. В ответ на дальнейшие вопросы староста заявил, что человек закричал, но не звал на помощь. На вопрос, кричал ли человек один только раз, он сказал: «Нет, три раза» — и по моей просьбе попытался изобразить этот крик. Это с очень небольшими видоизменениями был тот самый крик, который я слышал предыдущей ночью.
Я тогда рассказал старосте о слышанном мною и спросил, возможно ли, чтобы кто-нибудь случайно зашел в деревню; ответ был отрицательным. В Так вели только две дороги, и каждый мужчина, женщина или ребенок в деревнях, через которые проходили эти дороги, знали, что Так покинут жителями, знали и причины этого.
Когда я спросил, как же объяснить эти доносившиеся из деревни крики, если в ней, по его словам, не было ни единой души, староста ответил, что не может дать никакого ответа. А так как я не мог предложить никаких объяснений, то приходилось признать, что ни каркер, ни замбар не слыхали казавшихся весьма реальными криков — криков человека в предсмертной агонии.
Когда все мои посетители, в том числе и староста, ушли, а я стал завтракать, мой спутник сообщил мне, что накануне вечером в лагерь приходил староста из Сема и просил передать, что его жена жала траву близ хижины, где была убита его мать, и нашла кровавые следы. Поэтому он будет ждать меня завтра около переправы у Ладхия. После завтрака я пошел осмотреть следы.
При переправе через реку я увидел четырех человек, спешивших мне навстречу. Только что вышел на берег, как они стали рассказывать, что, спускаясь по склону горы над Семом, они услышали рев тигра между Чука и Таком. Шум реки, по-видимому, помешал мне самому слышать голос тигра. Я сказал людям, что иду в Сем, скоро вернусь в Чука, и расстался с ними.
Староста ждал меня близ своего дома, а его жена провела меня туда, где видела накануне кровавый след. След этот, пройдя немного по полю, уходил в большие скалы; на одной из них я нашел шерсть каркера. Немного дальше были отпечатки лап крупного самца-леопарда; рассматривая их, я услышал рев тигра. Сказав спутникам, чтобы они присели и держали себя спокойно, я стал прислушиваться, желая определить местонахождение тигра. Я опять услышал его голос, затем он стал повторяться с промежутками минуты в две.
Тигрица призывала самца. Я определил, что она находится в пятистах ярдах ниже Така в глубоком овраге, который, начинаясь под манговым деревом, идет параллельно тропе, а потом пересекает ее в том месте, где тропа соединяется с дорогой на Кумайа-Чак.
Сказав старосте, что охоту на леопарда придется отложить до более удобного времени, я спешно отправился в лагерь, захватив у переправы четырех человек: они ожидали, чтобы я проводил их до Чука.
В лагере я нашел толпу, собравшуюся у моей палатки. Это были главным образом пильщики из Дели, подрядчики, агенты, писари, нарядчики и разные дельцы, связанные с подрядами по лесным работам и по строительству дорог в долине Ладхия. Они сообщили мне, что многие из горцев, работавших по заготовке леса и на его перевозке, разошлись сегодня утром по домам и что если я покину Чука 1 декабря — а они слышали о таком моем намерении, — то все рабочие, в том числе и они сами, уйдут в тот же день; люди так напуганы, что лишились сна и аппетита, и никто не останется в долине после моего ухода. Дело происходило утром 29 ноября, и я сообщил им, что пробуду еще два дня и две ночи, что за это время может удаться многое, но что ни при каких обстоятельствах я не могу продлить срок своего пребывания здесь позже утра 1 декабря.
Тигрица перестала реветь. После того как мои спутники приготовили мне кое-какую еду, я отправился в Так с намерением, если тигрица еще раз подаст голос, разыскать ее и попытаться убить с подхода, а если она не подаст голоса, устроить засидку над буйволом. На тропе я нашел следы тигрицы и обнаружил место, где она вошла в овраг, но, хотя по пути я много раз останавливался и прислушивался, тигрицы больше не было слышно. Незадолго до заката солнца я съел несколько сухарей и выпил захваченную с собой флягу горячего чая, а потом влез на миндальное дерево и уселся на заменявших мне махан веревках. В этот вечер сорок не было, и я не мог воспользоваться часом или двумя сна, которые накануне мне предоставили птицы.
Если тигр не возвращается к добыче в первую ночь, это еще не значит, что он бросил ее окончательно. У меня были случаи, когда тигр возвращался на десятую ночь и пожирал то, что никак не заслуживало больше названия мяса. Но в данном случае я сидел не над убитой самим тигром добычей, а над животным, которое тигрица нашла мертвым и которого она слегка отведала. Если бы тигрица не была людоедом, не стоило бы сидеть целую ночь на дереве, поскольку в первую ночь она не проявила интереса к мертвому буйволу. Но я все же просидел на дереве с небольшой надеждой получить возможность стрелять от заката и до восхода. И хотя я провел на дереве меньше времени, чем накануне, неудобства были значительно большими, так как веревки, на которых я сидел, врезались в мое тело, а вскоре после появления луны подул холодный ветер, продолжавшийся всю ночь и проморозивший меня до костей. В эту вторую ночь я ничего не слышал в джунглях, а замбар со своим олененком не выходили кормиться на поля. Когда солнечный свет сменил лунный, в отдалении послышался голос тигра, но я не мог определить направления, откуда он звучал.
Когда я вернулся в лагерь, мои спутники приготовили для меня чай и горячую
