бывший шеф Гестапо выслушивал поляка и мелко-мелко кивал, словно у него появился нервный тик. Видимо, начал понимать, для чего начальник русского конвоя пришел к нему в купе.
— Его пытали три недели, — продолжал Кривцов, не повышая голоса. — Потом расстреляли. Где похоронили, я не знаю.
Мюллер молчал. Только желваки играли на скулах. Этот чекист мог застрелить его даже рискуя попасть под трибунал. Кому тогда он, взятый в плен начальник тайной полиции Германской империи будет тогда жаловаться? Господу Богу?
— Не ссы, фриц, — усмехнулся майор госбезопасности. — Я не буду тебя убивать. Понимаю, что такая жалкая крыса, как-то, может помочь органам, но если тебя приговорят к расстрелу, я попрошу, чтобы мне разрешили сделать это лично.
— Это переводить? — спросил поляк.
Кривцов долго молчал, потом сказал нехотя:
— Не надо. Он и так все понял… Пусть спит спокойно, подонок.
Заборовски перевел. Мюллер поднял голову, взглянул на Кривцова. В его глазах не было злобы, а только страх, вперемешку с пониманием собственной судьбы. Он вскочил и торопливо забормотал. Майор госбезопасности вопросительно посмотрел на переводчика.
— Ваш брат был солдатом, — принялся переводить тот. — Он умер как солдат. А главная привилегия солдата — умереть за свою страну.
— Ишь ты, гнида, — Кривцов покачал головой. — Про солдат он вспомнил… А какого хрена ваши солдаты делали в моей стране?.. Переведи!
Поляк выполнил приказ, затем перевел ответ бывшего шефа Гестапо. Тот заговорил что-то про долг офицера, про то, что он только выполнял приказы, что не полиция и не армия определяют политику, но чекист лишь отмахнулся и вышел. Заборовски сказал уже от себя:
— Ваши люди издеваются над моими соотечественниками уже три года, пан полицай. И вам придется ответить и за это.
С этими словами он тоже вышел. Мюллер остался один, не считая вернувшегося конвоира. Долго сидел неподвижно, глядя в темное окно. Потом лег, повернулся лицом к стене и закрыл глаза.
Поезд шел на восток. Группенфюрер не был настолько глуп, чтобы не понимать, что отвечать придется. Правда, он надеялся, что успеет выскочить из-под обломков рухнувшего Рейха и спрятаться на аргентинской вилле, купленной на подставное лицо. Не вышло.
А майор государственной безопасности Кривцов сидел в своем купе, прихлебывая чай, уже успевший остыть. Пить его не хотелось. Сейчас бы коньяку, да нельзя. Учует начальство в Москве, несдобровать.
— Прости меня, брат, — тихо сказал он. — Я должен был выдавить этой суке глаза. Да нельзя…
Он вышел в коридор, опустил раму окна. Закурил. Октябрьский ледяной ветер подхватил дым. За окном проплывали черные леса, редкие огни полустанков. Поезд неумолимо приближался к Москве, увозя двух фашистов, которым предстояло держать ответ.
Штаб Западного фронта, командный пункт у деревни Пентек. 19 октября 1941 года.
Темная осенняя ночь еще не отпускала землю, когда я поднялся на наблюдательный пункт, оборудованный на высотке в полутора километрах от переднего края. Деревья стояли голые, черные, ветер гнал по полю прошлогоднюю листву.
Западный горизонт подсвечивался разрывами. Это у Лодзи работала наша дальнобойная артиллерия. Судя по ответным вспышкам, немецкий гарнизон огрызался. Вряд ли его командир надеялся остановить стальной вал Западного фронта, разве что притормозить слегка.
— Ну что там у нас, Герман Капитонович? — спросил я.
— 16-я армия Лукина и 4-я армия Коробкова вышли на исходные позиции, — принялся докладывать начштаба. — 61-я армия Кузнецова, как вы и приказывали, остается во втором эшелоне, на правом фланге наступления. 47-я армия Рокоссовского, соответственно, на левом. Усиленные дополнительными дивизиями, мехкорпуса Фекленко и Кондрусева сосредоточены у шоссе на Познань, ждут сигнала к вводу в прорыв.
— Авиация?
— По плану, штурмовики отработают по переднему краю. Бомбардировщики отбомбятся в глубине обороны противника, истребители будут прикрывать обе волны.
Я кивнул, поднес к глазам бинокль. Очередная немецкая крепость готовилась к нашему штурму. Накануне, благодаря польским товарищам, удалось выявить, где немцы в Лодзи держат горючее и боеприпасы. Вечерком летчики Копца уже обработали эти цели.
Судя по грохоту, который стоял всю ночь, и темным столбам дыма, что были видны в отсветах пожара, наши соколы не промахнулись. Подвоз противнику новых боеприпасов и топлива был невозможен, мы отрезали все пути. Теперь осталось сломить само сопротивление.
— Сигнал, — сказал я.
Зеленая ракета взмыла в предрассветное небо. Началась артподготовка. И первыми вступили в бой «Катюши». Одновременно авиация начала бомбардировку обороны врага на всем ее протяжении, но это была пока пристрелка.
В пять сорок пять перенесла огонь в глубину немецких укреплений и артиллерия. Вперед пошли танки. На самом острие шел батальон тяжелых «КВ-2», под командованием бывшего моего адъютанта, майора бронетанковых войск Михаила Воротникова.
За ним еще десятки батальонов, сотни тяжелых «КВ», средних «Т-34», даже легких «БТ», все еще не утративших своего значения. Они шли на Лодзь с трех сторон, с северной, восточной, южной. Десант на броне, автоматчики цепью, саперы с миноискателями.
— Первая линия прорвана, — доложил Маландин через полчаса. — Наши закрепляются на подступах к городу. Немцы отходят ко второй линии.
— Вводите вторые эшелоны.
61-я армия Кузнецова, состоявшая в основном из молодого пополнения, пошла в обход с севера. 47-я армия Рокоссовского — с юга. Лодзь оказывалась в полукольце. В восемь ноль ноль в дело вступили тяжелые бомбардировщики «Пе-2».
Пятьдесят машин, за которыми налетели «Илы». Бомбы падали на кварталы, где немцы закрепились в каменных домах. Не помогло, потому что бомбы и ракеты обрушивали их, вместе с засевшими снайперами и пулеметчиками.
— Товарищ командующий, — снова принялся докладывать Маландин. — Лукин доложил, что пехота ворвалась на восточную окраину города. Завязались уличные бои. Немцы отстреливаются из подвалов и чердаков.
— Пусть не лезут в лоб. Охватывать, блокировать, выкуривать гранатами. Саперов вперед — минировать завалы, взрывать опорные пункты.
К двенадцати я перебрался на новый НП, ближе к городу. Отсюда Лодзь была видна как на ладони. Улицы заволокли дым и пыль от разрывов. Иногда виднелись фигурки солдат, перебегающих улицы.
Наши были одеты в специальные маскировочные, под цвет городских руин, комбинезоны. Немцы красовались в своих фельдграу. Однако в бинокль, порой, трудно было различить, где свои, где чужие, разве что, по направлению движения.
— Где комкор Фекленко? — спросил я у Маландина.
— В пятнадцати километрах западнее города. Перерезал шоссе на Познань. Немецкие колонны, пытавшиеся вырваться из Лодзи, уничтожены.
— Хорошо.
Я закурил, наблюдая, как наша пехота зачищает очередной квартал. Дом за домом, улица за улицей. Не быстро, но неуклонно. Видно было, что немцы отчаянно сопротивляются. Судя по сообщениям разведки, используют и местных фольксдойче. Не помогает.
В пятнадцать часов поступило донесение от Рокоссовского о том, что южная окраина Лодзи очищена от противника.
