«О бедные, введенные в заблуждение женщины!» — мысленно воскликнул Кейн; он уже не знал, какие слова найти, чтобы переубедить Джулиану, чтобы объяснить ей, что она ошибается.
Они уже несколько часов сидели в карете и всю дорогу горячо спорили. Когда же Джулиана чуть отодвинулась от него, Кейн взял ее за руку и почувствовал, что рука ужасно холодная, ледяная. С беспокойством посмотрев на нее, он спросил:
— Дорогая, ты не замерзла?
Она молча высвободила руку и отвернулась. Кейн тяжело вздохнул и проговорил:
— Поверь, дорогая, узы родства ничего не значат. Я нисколько не сомневаюсь: мой отец объявил бы меня незаконнорожденным, если бы имел возможность. Ему было бы приятнее, если бы титул и поместье перешли к моему кузену — благочестивому члену моей удивительно благочестивой семьи.
Джулиана вздрогнула и повернулась к нему. Ее лицо было искажено гневом.
— Твой отец выгнал тебя, потому что ты был развратником, совершенно никчемным человеком! И все то, что ты делал потом, лишь подтвердило его правоту. Ты понятия не имеешь о том, как должен вести себя настоящий джентльмен. А вот мой дед… был джентльменом. И он никогда бы ни у кого ничего не украл.
Кейн снова вздохнул. И ему вдруг почудилось, что сердце его болезненно сжалось. Да, конечно, он слышал подобные обвинения от многих людей и всегда реагировал на них со смехом. Но Джулиана… Господи, какой он глупец! Он-то верил, что она думает о нем иначе, она видит его таким, каков он на самом деле. Неужели он в ней ошибся?
Предыдущая ночь была одной из самых сладостных в его жизни. Они с Джулианой вместе обедали, смеялись, предавались любви, вместе засыпали… И хотя не было произнесено каких-либо особо важных слов, он поверил, что является для нее не просто любовником, не тем, кем был для многих других женщин. Но оказалось…
Ох, какой же он глупец! Ну почему он решил, что она испытывает к нему те же чувства, что и он к ней? Вероятно, ему очень хотелось верить в это. Потому он и ошибся.
…Они уже проезжали Бат, и Кейн, повернувшись к окну, разглядывал каменные строения этого города. Но сейчас он едва ли мог оценить архитектурные красоты Бата — сейчас ему было не до этого. Он постоянно ощущал присутствие Джулианы, хотя та, отодвинувшись в дальний угол кареты, уже целый час не смотрела на него. Изредка бросая на нее взгляды, Кейн спрашивал себя: «Интересно, о чем она сейчас думает? И вообще, думает ли о чем-либо?»
Они по-прежнему молчали. Молчали даже тогда, когда въехали в деревушку Грейтфилд, находившуюся неподалеку от Бристоля. Если верить Фредерику Фиттерборну, именно здесь, в этом ничем не примечательном месте, появилась на свет Джулиана. И здесь же умерла ее мать, Кассандра Фиттерборн.
Первая запись в журнале церковного прихода за 1796 год гласила: «5 января тут была похоронена Кассандра Фиттерборн из Фернли». И следующая строка: «5-го же января Джулиана Кассандра, дочь Кассандры Фиттерборн, рожденная 3 января, была крещена».
— Не слишком много подробностей, — заметил Кейн.
Джулиана молча смотрела на аккуратную запись — последнее подтверждение того, что она была filia nullius, ничьей дочерью в глазах закона. С ее незамужней матерью не считались, когда нужно было дать имя и определить социальное положение новорожденной. Впрочем, Джулиана этого и ожидала, хотя все же в душе надеялась, что сумеет узнать что-либо о своем отце.
— Я обычно не регистрирую дату рождения ребенка, — сказал мистер Ховард, священник, который проводил их до ризницы и нашел том, где содержались записи о крещении, венчаниях и похоронах за последнее десятилетие минувшего века. — Но я помню этот случай. Я пожалел бедного ребенка, у которого умерла мать и не было отца. Я подумал, что если не зафиксировать день рождения малышки, то она никогда не узнает, когда родилась. К тому же она родилась в моем доме.
— Я… в вашем доме? — переспросила Джулиана.
Священник кивнул и с любопытством посмотрел на нее. Потом вдруг спросил:
— Это вы тот самый ребенок?
— Да, вы правы. И я была бы весьма благодарна вам, сэр, если бы вы смогли рассказать мне, как я родилась.
— Не хотите ли присесть? — Мистер Ховард указал на деревянную скамью.
Джулиана села, а Кейн остался стоять рядом; он по-прежнему рассматривал запись в книге, лежавшей на столе. Несмотря на свое скромное одеяние, маркиз даже сейчас являл собой весьма впечатляющее зрелище. Джулиана постоянно чувствовала его присутствие, постоянно ощущала тепло его тела, и в то же время ей казалось, что он ужасно далек от нее.
Проснувшись этим утром в его объятиях, она почувствовала себя по-настоящему счастливой. А его поддержка во время трудного разговора с Фредериком Фиттерборном даже немного смутила ее — у нее возникли опасения, что она вот-вот воспылает к нему любовью.
Но затем он все испортил, разрушил очарование своими жестокими и необоснованными подозрениями в отношении единственного человека, которого она, Джулиана, когда-либо любила.
Сидя рядом с викарием, Джулиана то и дело поглядывала на Кейна. В какой-то момент, словно почувствовав ее взгляд, он поднял голову и посмотрел на нее. На несколько секунд их взгляды встретились, и Джулиана почувствовала, как подпрыгнуло в груди ее сердце. Однако она все еще злилась на Кейна. Ведь он обвинил ее деда в предательстве!
Тут Кейн снова уткнулся в записи в книге, а мистер Ховард наконец-то заговорил:
— Обычно дилижанс из Бристоля проезжает Грейтфилд не останавливаясь, но в тот январский день он остановился, чтобы высадить женщину — молодую леди, которой пришло время рожать. «Королевский герб» — это всего лишь таверна, в которой нет гостиницы, поэтому хозяин позвал меня. Мы перенесли леди в мой дом, и я пригласил повитуху. Роды у бедняжки были длительными и трудными, но наконец-то родилась девочка. Повитуха сказала, что женщина очень слаба — очевидно, пережила тяжелое душевное потрясение.
У Джулианы на языке крутилась тысяча вопросов, но она не могла собраться с духом и заговорить. Разумеется, она прекрасно понимала: смерть при родах — самое обычное дело. Но все же ей было бы больно услышать, что именно ее рождение убило мать.
— И еще повитуха сказала, — продолжал священник, — что у леди отсутствовало желание жить. Когда же началась лихорадка, у нее не оказалось сил, чтобы с ней справиться. Я пришел к ее одру и пытался хоть как-то приободрить, но она была почти без сознания. Могла только выкрикивать имя Джулиан.
— Это мой отец, — прошептала Джулиана.
— Я так и заключил, — кивнул священник. — Поскольку стало ясно, что она умирает, я постарался приготовить ее к концу. Эта прискорбная истина, должно быть, дошла до нее. И она сообщила имя своего отца, а также попросила меня написать ему.
