морозные дни небо становилось высоким и бледно-голубым, дым костров поднимался прямыми столбами, а звук выстрела далеко катился над равниной. Оттепель приносила низкие облака и дождь со снегом; стенки траншей осыпались, сапоги вязли, корзины наполнялись водой быстрее земли. После западного ветра над позициями висела морская изморось, оседавшая на ружейных замках и инструментах.
На стоянках роты жили в землянках и приспособленных хозяйственных строениях. Крышу настилали брёвнами, хворостом и дёрном; внутри ставили низкую печь из кирпича, найденного в развалинах. Тепло держалось у потолка, на полу оставалась сырость. Солдаты сушили портянки на жердях, ругались из-за дыма и каждое утро вычерпывали воду из угла.
— Вот она, заграничная победа, — сказал Тимофей, выбрасывая ком земли. — Копаем французу огород.
Он выпрямился, прижал ладонь к пояснице и посмотрел на вал с таким оскорблённым видом, словно крепость сознательно выросла здесь ему назло.
— Весной посадим ядра, — ответил Рябов.
Несколько человек засмеялись. Даже Щеглов, проходивший вдоль траншеи, на секунду отвернулся к брустверу, скрывая улыбку. Следующее ядро ударило далеко справа, и веселье оборвалось, но копать стало чуть легче.
— К осени вырастут пушки.
Михаил не шутил. Он проверял глубину укрытия и заставлял людей укреплять стенки хворостом. Опыт двадцать первого века не давал знаний фортификатора, зато подсказывал простое: земля останавливает то, чего не удержит храбрость.
Один молодой офицер счёл траншею слишком глубокой и потребовал ускорить работу.
— Люди тратят время.
— При обстреле сохранят, ваше благородие.
— Ты инженер?
— Нет.
— Тогда исполняй размер.
Михаил исполнил. Ночью французское ядро прошло над бруствером и убило двоих в соседней, более мелкой траншее. После этого офицер велел углубить весь участок, не упоминая прежнего спора.
Хорошая идея снова становилась приказом того, кто имел право подписать.
Знак отличия Военного ордена пришёл весной.
Полк построили не весь: служба у крепости не позволяла собрать людей одновременно. Перед фронтом прочли описание дела у Старого Борисова. В нём маленькая телега превратилась в «лазаретную повозку под сильным неприятельским огнём», четыре человека — в «раненых чинов», а вытащенный ящик инструментов не упоминался.
Серебряный крест на Георгиевской ленте был небольшим и тяжёлым.
Арсеньев прикрепил его к мундиру.
— Служи так же.
— Рад стараться, ваше благородие.
Полагалась прибавка к жалованью и освобождение от телесного наказания по суду — отличие, которое солдаты ценили не меньше самого серебра. В роте сразу начали подсчитывать, сколько порок «стоил» крест.
— Теперь тебя нельзя бить, — сказал Тимофей.
— Без суда и раньше били.
— Значит, крест от начальства не защищает?
Щеглов услышал.
— От меня защищает хорошая служба. Крест только звенит.
Михаил не привык к награде. Она цеплялась за ремень, требовала ухода и привлекала взгляды. На постое хозяева относились к нему уважительнее, молодые солдаты слушали внимательнее. Один предмет менял окружающих быстрее, чем многолетняя работа.
Руднев попросил снять крест для осмотра раны на плече.
— Ты теперь официальный герой.
— В бумаге нет лошади.
— Значит, сила твоя.
— Там вообще не написано, кто тянул.
— Умный писарь.
Кожа под старой верёвочной раной уже стала гладкой. Остались тонкие светлые полосы, которые исчезали месяц за месяцем.
После признания Михаил позволил врачу исследовать себя тщательнее. Они договорились о пределах: никакого намеренного заражения, тяжёлых травм и опытов, способных привлечь внимание. Руднев измерял силу обычными грузами, время восстановления — после строевой работы, температуру — во время дежурств на холоде.
Результаты не укладывались в норму.
Михаил спал четыре с половиной часа и сохранял ясность. Пульс после нагрузки успокаивался быстро. Небольшие порезы затягивались за сутки, синяки исчезали за несколько дней. Он различал лица в сумерках дальше, чем Рябов, слышал шаги за стеной, хотя раньше не замечал остроты чувств.
— Это тоже развивается, — сказал Руднев.
— Или я обращаю внимание.
— Восемь лет ты объяснял всё ошибкой. Теперь моя очередь: ты обращаешь внимание.
Лекарь записал фразу и поставил рядом знак вопроса.
Сильнее всего его интересовала передача.
— Катарина не заболела?
— До отъезда — нет.
— Письма?
— Отправил одно. Ответа нет.
— Кровь попадала на Рябова?
— Возможно, у Севара.
— Заметил у него изменения?
— Ест как обычный.
— Это не ответ.
Руднев осмотрел молодого солдата под предлогом обычной проверки. Ничего необычного не нашёл.
— Воздушным путём не идёт, через посуду — тоже, — заключил врач. — Иначе полк уже состоял бы из таких, как ты.
— Может, он во мне один.
— Или для передачи нужны условия.
Они снова остановились перед неизвестностью.
Весной земля размокла. В траншеях стояла вода, сапоги гнили, одежда покрывалась грязью. Крепость продолжала сопротивляться. Французские вылазки заставляли держать оружие под рукой даже во время сна.
В одну апрельскую ночь ударили по передовому посту. Сначала из темноты полетели ружейные пули, затем появились колонны. Караул отступил к поддержке, барабаны подняли батальон.
Михаил вывел людей к заранее выбранному изгибу траншеи. Там бруствер давал перекрёстный огонь, а ход сообщения не позволял противнику развернуть широкий фронт.
— Не стрелять до команды.
Французы приближались с криком. Несколько азовцев выстрелили раньше; Михаил не успел остановить.
— Целься! Пли!
Общий залп ударил в тесный проход. Затем заряжали кто как мог. Нападавшие дошли до бруствера, началась короткая схватка. Рябов получил штыком в руку, Тимофей отбил удар лопатой.
Михаил держал поворот траншеи. Здесь его рост мешал: голова поднималась выше земли, приходилось сгибаться. Француз прыгнул сверху. Андреев подхватил его и бросил вниз без удара. Тот потерял сознание, но остался жив.
Подошла поддержка. Вылазку отбили.
Утром Щеглов нашёл лопату Тимофея с расколотым черенком.
— Казённое имущество испортил.
— Француз головой сломал.
— С француза взыщешь?
— Он убежал.
— Значит, с тебя.
Фельдфебель говорил привычным голосом, но выглядел плохо. Кашель усилился, лицо серело. Руднев велел ему лечь.
— После осады.
— Тогда могу не успеть.
— Лекарь смерти желает?
— Фельдфебелю — покоя. Разницы почти нет.
Щеглов продолжил службу.
Летом осада стала отдельным миром. За валами жил город с десятками тысяч жителей и гарнизоном; вокруг него — лагеря, батареи, склады, госпитали. Торговцы находили способы привозить водку, табак и женщин. Цены росли с каждой верстой опасной дороги.
Солдатское жалованье исчезало мгновенно. Михаил ввёл в артели письменные доли на крупные покупки и обязательный запас на болезнь или замену обуви. Горбунов сначала сопротивлялся, затем признал пользу.
— Деньги лежат без дела.
— Поэтому они остаются.
— А если человек завтра погибнет?
— Его долю отправим семье.
— Если дойдёт.
— Для этого запишем.
После Котова Михаил особенно следил за письмами и мелким имуществом убитых. В казённой процедуре легко терялась личная вещь. Он завёл отдельный список: кому принадлежит нож, образок, кольцо, кому писать.
Рябов назвал его «книгой мёртвых».
— Здесь живые, — ответил Михаил.
— Пока.
— Именно.
Из Европы приходили новости. Пруссия
