что крысы первыми бегут с тонущего корабля. И тому, что они же первыми прибегают на новый, надеясь свить гнездо в трюмах.
Надменная маска на лице Игнатьева дрогнула.
— Колкости — удел проигравших, граф. Я лишь последовал голосу разума, когда ваш корабль пошёл ко дну из-за ваших же амбиций.
— Голосу разума? — Муратов коротко рассмеялся. — Интересно. А чей голос шептал тебе на ухо, когда ты составлял планы раздела моих земель, ещё пока я сражался? Чей голос подсказал тебе, как лучше украсть средства из казны альянса? Не твой ли собственный?
Шёпот в зале стал громче. Игнатьев побледнел.
— Вы бредите, — отрезал он, пытаясь обойти Рудольфа. — У вас нет доказательств.
— Всему своё время, — холодно парировал граф и, наконец, отступил на шаг. — Всему своё время.
Игнатьев прошёл к своему креслу, стараясь не смотреть по сторонам. Муратов же занял своё место с видом победителя.
Вскоре зал затих — председатель совета, старый граф Лихачёв, открыл заседание. Начались долгие, утомительные, но необходимые процедурные вопросы. Потом слово было предоставлено кандидатам.
Первым выступил Станислав Соболев. Он был краток, остроумен и лёгок как всегда. Говорил о необходимости «свежего ветра», о том, что региону нужен не только администратор, но и дипломат, способный наладить связи. Его речь была принята хорошо, но все понимали — он был «техническим» кандидатом, оттягивающим на себя голоса нерешительных.
Затем поднялся Игнатьев. Он говорил гладко, красиво, сыпал цифрами, проектами, обещал стабильность, порядок и процветание. Убеждал, что только он, с его связями в Санкт-Петербурге, сможет обеспечить региону покровительство и инвестиции. Это была сильная речь, рассчитанная на консерваторов и тех, кого напугали недавние потрясения. Я видел, как многие кивали, а некоторые даже аплодировали.
Но вот слово взял Базилевский. И всё изменилось.
— Господа, — начал Филипп Евгеньевич, и его спокойный, уверенный голос заполнил зал без всякого напряжения. — Мы только что пережили войну. Войну, которая показала, что старые методы управления, основанные на личных амбициях и закулисных сделках, ведут в тупик. Мои оппоненты говорят о стабильности. Но какая стабильность может быть, когда вчерашние союзники стреляют друг другу в спину? Когда на светских приёмах подливают яд в бокал?
Он сделал паузу, давая своим словам просочиться в сознание слушателей.
— Нам не нужен управитель, который будет выпрашивать милостыню у Санкт-Петербурга. Нам нужен лидер, который будет отстаивать интересы Приамурья здесь, на нашей земле! Нам нужен мир, основанный не на страхе, а на законе и справедливости! И этот закон должен быть один для всех — и для барона, и для крестьянина.
Базилевский говорил об экономике, о развитии инфраструктуры, о необходимости сильной, но подконтрольной совету общей армии для защиты от угрозы с Расколотых земель. Его речь была лишена блестящей позолоты выступления Игнатьева, но она была крепка, как гранит. Была полна не обещаний, а конкретных планов.
И тут поднялся Муратов.
— У меня есть вопрос к господину Игнатьеву, — его голос прозвучал громко и чётко. — И несколько документов к вниманию совета.
Он медленно, с театральной неспешностью, поднял в воздух папку.
— Альберт Андреевич, не сочтите за труд, освежите мою память. Это ваша подпись стоит под контрактом на поставку продовольствия для войск альянса в прошлом году? Контрактом, по которому было поставлено зерно низшего сорта? Остальное, как утверждают эти банковские выписки, осело на счетах неких подставных фирм в Шанхае.
Шум в зале нарастал. Игнатьев вскочил.
— Клевета! — его голос впервые за вечер сорвался на фальцет. — Вы мстите мне за то, что я покинул вашу службу!
— Возможно, — холодно согласился Рудольф. — Но цифры, как известно, вещь беспристрастная. Или вот ещё один интересный документ — ваша переписка с неким чиновником, где вы, ещё будучи моим советником, обсуждаете… как бы помягче… условия вашего будущего сотрудничества в обход вашего текущего господина. То есть, меня.
В зале поднялся настоящий гвалт. Игнатьев стоял, как оплёванный, и его лицо было искажено гримасой бессильной ярости.
— Это подлог! — кричал он. — Все знают, что граф Муратов озлоблен и хочет меня уничтожить!
Но семя было посеяно. Даже сторонники Альберта теперь смотрели на него с сомнением.
Наступила кульминация. Базилевский и Игнатьев сошлись в открытой словесной дуэли. Альберт, теряя самообладание, пытался атаковать, обвиняя Базилевского в связях со «скандальными элементами» и намекая на зависимость от моей поддержки. Но Филипп Евгеньевич парировал каждый удар с ледяным спокойствием.
— Я горжусь поддержкой барона Градова, — заявил он, обводя зал взглядом. — Человека, который прекратил войну и который сейчас, пока мы здесь спорим, защищает наши границы от реального врага!
Зал взорвался аплодисментами. Даже те, кто сомневался, теперь видели разницу между строителем и разрушителем.
Настало время голосования. Имена зачитывались одно за другим. Голоса делились, но с каждым новым именем становилось ясно — чаша весов склоняется в пользу Базилевского.
Муратов, когда назвали его имя, твёрдо и громко произнёс: «За Базилевского». Его взгляд при этом был прикован к Игнатьеву.
Когда подсчёт окончился, председатель объявил результат. Филипп Евгеньевич Базилевский набрал подавляющее большинство голосов.
Князь Охотников, сидевший всё это время в стороне с каменным лицом, поднялся. Он был вынужден принять волю совета.
— Дворянский совет Приамурья высказался, — произнёс он. — Я, как представитель Совета Высших, признаю результаты голосования. Новым генерал-губернатором Приамурья избран Филипп Евгеньевич. Поздравляю.
Зал снова разразился овациями. Базилевский, сохраняя достоинство, кивал, пожимал руки.
Я перевёл взгляд на Игнатьева. Он сидел неподвижно, уставившись в пустоту. Его карточный домик рухнул окончательно.
Не дожидаясь окончания формальностей, Игнатьев резко поднялся и, не глядя ни на кого, направился к выходу. Его уход был красноречивее любого проигрыша.
Он покидал поле боя, оставляя власть своему противнику. Но я знал — эта война для него ещё не закончена. Она просто перешла в другую фазу.
Поместье графини Карцевой
Эмилия погрузилась в ванну с наслаждением кошки, растянувшейся на солнце. Тёплая, ароматная вода с маслами обволакивала её тело, смывая не только пыль дороги, но и остатки напряжённых мыслей.
Она запрокинула голову, закрыла глаза, и перед ней тут же всплыл образ — грубый, яростный, пахнущий потом.
Михаил.
Снова Михаил.
Карцева провела ладонью по шее, снова ощущая его губы, его укусы, его властные прикосновения. По её телу пробежала сладкая дрожь.
Она, Эмилия Карцева, всегда державшая мужчин на расстоянии вытянутой руки, всегда бывшая охотницей, а не добычей… отдалась. Просто отдалась.
Более того, она отдалась Градову.
