Читаем без скачивания Барон Аминин и смерть в маскараде - Василий Загорский

Не в силах сопротивляться, Аминин закрыл глаза. Сердце его охватила мертвая темнота и мертвая тишина – и небытие поглотило его.

Небытие, казалось, длилось вечность, как вдруг его распорол боевой клич. Ослепший, оглохший, почти исчезнувший в межпланетной могиле между Нептуном и Плутоном, Аминин ощутил, как сердце его радостно забилось, – он узнал голос Терентия. В ту же секунду могучая злая воля, державшая его в своих тисках, дрогнула и стала растворяться.

Надворный советник открыл глаза и увидел, что Терентий, как колибри вокруг цветка, порхает вокруг Цепеша, нанося ему множество мгновенных и, видимо, болезненных ударов. Вампир скалился, шипел, как дикий кот, глаза его полыхали желтым огнем, но добраться до амининского помощника он не мог – тот то бросался ему в ноги, то взмывал в высоком прыжке, кувыркаясь в воздухе и уязвляя врага из самых немыслимых положений.

– Терентий, как Настенька? – крикнул Аминин через всю комнату.

– Мертва, – отвечал помощник, ни на секунду не прекращая своего смертоносного танца.

– Ты не успел?!

– Он успел, – неожиданно вмешался его светлость. – Ваш помощник был молодцом и почти увел Анастасию Афанасьевну из дома. Однако Полетика сказала барышне, что и брат ее, и Пушкин убиты. А женщины, вы знаете, так чувствительны при беременности, так впечатлительны. Бедное дитя не выдержало трагической вести и покончило с собой – у нее, как и у вас, был припрятан клинок…

Сердце надворного советника закипело от гнева. Не говоря ни слова, он поднял свой нож и метнул прямо в голову герцогу. Серебряное жало мелькнуло в воздухе, но, стукнувшись о невидимую преграду, с жалобным звяканьем упало на пол.

– Недурной бросок. – Герцог одобрительно похлопал в ладоши. – Однако, как видите, у нас тоже есть козыри в рукаве. Как ни грустно, господин Аминин, вы всего лишь человек, и с нами вам не тягаться.

– Это мы еще посмотрим. – Феликс Васильевич, опершись руками о стол, с силой выбросил ноги вперед, метя в Цепеша, который заслонял ему дорогу к герцогу.

Ноги его ударили в несокрушимую стену – перед ним высился медведь-дворецкий, могучий Игнатий. Заныла потревоженная рана в ноге, но Аминин лишь стиснул зубы.

– С дороги! – взревел он.

Подхватил тяжелый дубовый стул, замахнулся на дворецкого, все еще зажимавшего ладонью кипящую рану на шее. Игнатий быстро отпрыгнул, и стул амининский впустую расколол воздух. Дворецкий рявкнул, как будто собираясь атаковать Аминина, но это был лишь отвлекающий ход. В последний миг оборотень развернулся и нанес сокрушительный удар прямо по Терентию. От удара того отшвырнуло на пару саженей, он со всего маху влепился в стену и без памяти сполз по ней на пол.

Освобожденный от докучных атак Терентия, Цепеш поворотился к надворному советнику и снова взял его в гипнотический плен. Желтые его очи засияли адским огнем и пригвоздили Аминина к месту. Мир снова замерцал в глазах надворного советника и стал медленно гаснуть. Чтобы не потерять сознания, надворный советник прикусил себе губу. Соленый вкус крови привел его в себя, он увидел перед собой темнеющее, безжизненное лицо Влада Цепеша. За спиной вампира, прижав к полу, плющил Терентия огромными кулаками дворецкий Игнатий.

Помощник амининский изнемогал под чудовищной тушей врага, но не сдавался – он огрызался, кусался, царапал противнику морду. Потом, улучив момент, дрогнул и обернулся горностаем. Извернувшись, рванулся прочь, но его держал уже не человек, его держал косматый медведь. Медведь зарычал ужасным рыком, обдав горностая мерзким запахом из пасти. Тот забился, завертелся, впился острыми зубами в мохнатую шерсть, но все попусту: лапы медведя держали его, как демоны держат грешников, как смерть держит человека, – намертво, безнадежно. Горностай дернулся в последний раз – сквозь звон в ушах надворный советник различил, как захрустел его гибкий позвоночник.

– Н-н-н-не-ет, – заскрипел зубами Аминин, – н-не-ет…

Он встряхнулся и, преодолевая нечеловеческую злобную волю, сделал шаг навстречу Цепешу, который не сводил с него желтых своих глаз. Один шаг… потом еще один, и еще. На миг лицо вампира дрогнуло и осыпалось, но в следующее мгновение глаза его полыхнули золотым адским огнем. Кровь в жилах надворного советника вскипела, и он ясно ощутил, что умирает.

Словно сквозь вату услышал он голос герцога:

– Убить обоих!

Лицо вампира вновь оказалось совсем рядом с ним, снова раскрылась ужасная пасть, снова на острейшие зубы пала кровавая тень. Сквозь предсмертную пелену услышал Аминин знакомый голос: «Ни с места, господа!» – и провалился во тьму.

Глава шестнадцатая. Последнее слово

Очнулся надворный советник от того, что мучительно болела шея. Вокруг было темно, хоть глаз коли. На рай не похоже, вяло подумал Аминин, в раю, надо думать, шея ни у кого не болит. В таком случае, это должен быть ад. Но для ада, пожалуй, терзаний маловато. Где раскаленные сковородки, где трезубцы, пробивающие грешнику печень и прочие жизненные органы, где реки огнедышащей лавы? Ничего этого не было, а раз так, никакой это не ад.

С другой стороны, есть ведь и такая версия, что ад – это мучения исключительно интеллектуальные, осложняемые толикой моральных страданий. Человек понимает, что жизнь свою он прожил зря и даже, может быть, прожил ее дурно, но исправить уже ничего нельзя, и так теперь он и будет парить в беззвездной пустоте оставшийся кусок вечности, мучимый раскаянием и пустыми сожалениями о том, что минуло безвозвратно.

А господину надворному советнику было в чем раскаяться и было о чем пожалеть. Главным сожалением, пожалуй, стал его последний при жизни промах, когда не смог он спасти Пушкина и не смог спасти его сына, не смог встать на пути у чудовищных волхвов.

Пока Аминин думал об этом, он почувствовал, что к боли в шее прибавилась еще одна – в глазах. На них как будто положили могильные камни, так что поднять веки было совершенно невозможно.

«Вот, похоже, начались настоящие адские муки», – смиренно подумал надворный советник и стиснул зубы, чтобы сподручнее было страдать…

– Ваше высокоблагородие! – Голос следственного пристава Утицына донесся, кажется, прямо из космической пустоты. – Господин надворный советник! Как вы себя чувствуете?

Черт побери, он все-таки жив. Куда бы его ни отправили после смерти – в ад или в рай, – крайне мало шансов, что туда же и в то же самое время отправят и Аркадия Филимоновича. Однако о чем же спрашивает пристав – кажется, как он себя чувствует?

– Прескверно я себя чувствую, – выговорил Аминин непослушными губами, все еще не открывая глаз. – По мне как будто битюг проехал.

Следственный пристав отвечал на это, что никаких битюгов, насколько