Завтра пораньше надо за весами на рынке. Пораспродать мешки быстро и на ярмонку чтобы...
Они вышли на улицу. Уже веял легкий и прохладный ветерок, пахнущий хлебным духом наваренного пива, карамели, сажи. Валентина сразу же понеслась прочь, даже слова не сказала. Конечно, не с таким же, как он, Трошка, кавалером разгуливать под ручку средь этих вот нарядных горожан. Потому Трофим присел на каменную тумбу возле ворот в подворье и стал смотреть на булыжную улицу. Вот телега, вот мороженщик с бочонком, сияющим белизной, скидывающий кепку и потирающий такую же сияющую плешь ладонью. Мальчишки следом, канючащие выскрести остатки из бочонка. Вот грузовая машина, чихает синим дымом, как чудище. Долго смотрел ей вслед, вспоминая трактор в совхозе. Так же вот чихал и кашлял синим дымом в Трофима, встретившегося на пути...
Кто-то присел на корточки рядом. Глянул Трофим и едва не вскочил. Вот и он — тот самый, что был у него в сарае. Кепка на коленях, черные волосы приглаживает ладонью. Лицо красное, вспотевшее — словно тоже чай пил здесь, на постоялом дворе. Вот он посмотрел на Трофима, вдруг подкинул на ладони монетку и спросил весело:
— Не такая монетка тогда была испачкана воском?
— Нет, не такая, — помедлив, ответил Трофим. — Там был пятак...
— Пятак, значит. А меня ты зови товарищ Пахомов. Так был в доме посторонний?
— Откудова мне...
— Ты погоди, — попросил Пахомов. — А монета с воском? А трактир?
— Откудова мне....
— Вот заладил... — Товарищ Пахомов положил руку на плечо Трофиму. — Ты Ивана Андреевича знал, ну, землемера убитого?
— Как же, — ответил тихо Трофим. — Говорил он про совхоз. Про нефть, про эропланы.
— Ну вот, а его убили. И других убьют хороших людей, если не задержим бандитов, если такие, как ты, не будут нам в этом помогать.
Трофим опустил голову, помолчал. Где-то прошуршало, и он резко обернулся. Показалось, что прячется там, за кирпичной стеной лабаза, братец Никона Аникей. Прячется, а смотрит на них. В одной руке ружье, в другой головня. Вот выстрелит, вот сунет огонь к крыше этого постоялого двора в Талгском подворье, и заполыхает, загорится весело этот солнечный и тихий город вместо завтрашней ярмарки...
— Я верно не знаю, был ли кто в доме. Вот только бутылку мне с вином принесла Валька, дочь хозяина.
— Это что за бутылка? — живо спросил товарищ Пахомов и даже подался к Трофиму.
— Такая. На ней на бумаге корабль нарисован. С парусами. Пил из нее Никон Евсеевич. Да, похоже, не один. Уж больно и пьян он был, видать, в тот вечер. Всю работу побросал в хозяйстве и утром всполошенный какой-то, не в себе ровно.
— Так, а еще что?
— Ну, а еще, — вспомнился тут Трофиму Никон Евсеевич в саду вечером. — Видел я его вечером в саду. Шел с корзинкой в поле. Может, за грибами, а может, по ягоды.
— Вечером-то?
Трофим не ответил, а товарищ Пахомов спросил, уже веселея:
— Это не к Ферапонтову займищу поле ведет?
— Да, можно и туда. Хошь к займищу, хошь в Барский лес.
— Ну, вот. Сколько всего знаешь, а молчишь. А бутылка эта где, интересно?
— Ее дядька Никон унес утром. Взял и унес побыстрее.
— Куда унес?
— Откудова мне...
— Нет, ты погоди, — улыбнулся тут товарищ Пахомов. — Сейчас мы с тобой разыщем ее. С бутылкой он в дом пошел или на улицу?
— На улицу вроде как...
— Вернулся быстро?
— Да сразу же...
— Бурьян или помойка далеко от дома?
— За прогоном, туда сор валим...
— Вот за прогоном, может, и лежит бутылка эта. Ты посмотри ее незаметно от хозяина. Найдешь если, спрячь. Она пригодится мне.
— Ладно, — согласился Трофим. — Коль найду. Может, битая она.
— И битую тоже спрячь. Даже наклейку сохрани. Отдашь мне потом.
— Ладно, — опять ответил Трофим. — Коль надо...
— Еще и как надо. Только хозяину — молчок, не проговорись...
— Он здесь, Никон Евсеевич. И Валентина, дочь его...
— Вот как, — ответил как-то равнодушно, и по голосу понял Трофим, что товарищ Пахомов уже и сам знает, что здесь его хозяин. — Торговать собрались?
— Да, — ответил, снова удивляясь, Трофим: и когда увидел товарищ Пахомов эти мешки? — Завтра с утра. Обещал на выручку купить мне сапоги Никон Евсеевич.
— Сапоги, — вскинулся на него изумленно товарищ Пахомов. — За что это?
Трофим пожал плечами, тогда тот досказал сам:
— А чтобы молчал, может, про бутылку эту?
— Да, может, что и так, — с облегчением и вздохом согласился Трофим. — Чай, так просто бы не взялся дарить лаковы сапоги...
— Лаковы, значит, — засмеялся товарищ Пахомов, — лаковыми купить хочет тебя Сыромятов...
Прошел какой-то мужчина в белой рубахе, черноусый, посмотрел подозрительно на Трофима, шепнул товарищу Пахомову.
— Ни одного отпечатка...
— Ладно, — нахмурился товарищ Пахомов, — сейчас и я приду туда.
Он поднялся, встал и Трофим.
— Скрывать от тебя не буду, — вдруг сказал товарищ Пахомов. — Вчера были ограблены две старые женщины. Может быть, это и сам Коромыслов натворил. Все может быть... Куда сейчас?
— Погуляю и спать. Здесь вот...
— Ну, ладно. Так договорились мы с тобой?
Трофим кивнул головой и, сев на тумбу, долго смотрел, как идет товарищ Пахомов по тротуару, слегка сутулясь, присматриваясь к дворам на пути, взглядывая на окна, точно хотел там кого-то увидеть или искал потерянное.
2
Муторно опять было на душе у Никона Евсеевича, муторно и слизко. От разговора с Аникеем, от странного поведения Валентины. Заявилась поздно в подворье, во хмелю, видать, растрепанная и довольно улыбающаяся. Говорит, будто в кино была — одна, конечно, — про броненосец «Потемкин». В революцию, значит, тоже девка ударилась, вот как...
Трошка тоже неясный. Будто за обедом отравили его горькой беленой, воротит нос, слова не выдавишь, хоть на живот коленом дави. Завалился спать. А уж и спанье в подворье, средь наехавших. Но сказал утром, что спал отменно, — какое отменно в острожном духе, в вони портяночной да селедочной. Врал, конечно, ну да его дело. Понравилось — так и пусть.
Муторность от всего этого подступала. И та врет, и этот врет,
