и, оглядевшись, проскользнул в один из сараев. И тут же вышел с парнем низкого роста, в военной куртке, в кепке, сдвинутой низко на лоб. Бросались в глаза его длинные руки, походка — он шел согнувшись, точно нес тяжелое бревно. Они перепрыгнули канаву и стали подыматься по насыпи на полотно железной дороги. В это же самое время от станции отходил не спеша товарный поезд. Что было делать Васе? На углу стоял попивший только что пива молодой мужчина с веником под мышкой, с сумкой, женщина вела ребенка, окликая его то и дело, в пыли лежала собака, вывалив розовую пастилу языка, по насыпи же, чуть подальше, спускались два мальчишки — голые плечи их были черны от загара. Может быть, их появление заставило Васю вынуть из кармана свой кольт и кинуться наперерез налетчикам. Он окликнул их, держа в руке оружие. И тут прозвучал выстрел. Глушня стрелял сквозь карман. Пуля попала в грудь Васе, но он тоже выстрелил. И еще стоял, глядя, как валится в пыль Глушня, как пятится в сторону, зачарованно глядя на него, Новожилов. Сил выстрелить второй раз у Зубкова уже не было, он упал возле насыпи и скатился в канаву, наполненную грязью, смешанной с мазутом и желтой уже по-осеннему листвой.
Он видел еще чьи-то ноги, чьи-то руки, которые его вынесли на насыпь. И красный крестик на халате медицинской сестры, вызванной кем-то с вокзала...
— Он стрелял из кармана, — шептал Вася и улыбался, силился улыбаться почему-то. — Глухой, а натренировался где-то. С двадцати шагов попал в грудь. Мог бы и в лоб.
Он еще пробовал шутить, а синева в глазах мутилась от невольных слез боли. Они сидели возле него молчаливые и только пожимали ему руки.
— Ну, как у вас там?
Говорить о том, что ушел и Коромыслов, не хотелось, и Костя ответил:
— С ним дело к концу...
Вася кивнул радостно, а Костя украдкой отвернулся, чтобы не видеть этой радости. Македон сказал, веселя свой голос:
— Ничего, Вася. На войне не такие бывали ранения. У меня вон тоже две пули да ножевая рана, а вот еще бегаю...
— Ты точнее стрелял, Вася, — сказал и Костя. — Наповал Глушню. Еще одним меньше из банды.
Вася покачал головой:
— Нет, он точнее. Ведь из кармана же... И вот что, — попросил он вдруг, — родителям не сообщайте пока. Вот уж помру, тогда. И Наде моей тоже...
— Ну-ну, — так и закричал Костя и погрозил пальцем. — Вынут пулю и поправишься.
— Поправишься, — повторил Вася, застонал, и, услышав стон этот, подошла сестра, стала просить Македона и Костю оставить палату. Вот теперь они сидели на ступеньках и смотрели на пристань, на пароходы, на площадь и не могли встать и уйти, хотя надо было вставать и идти — их ждала работа. Где-то в городе бежавший от Васи Новожилов, где-то скрывшийся с кладбища Коромыслов.
— Еще немного — и он уйдет из города, — проговорил наконец Македон. — Может, час, а может, и два.
— Да, — отозвался Костя. — Он все понял. Понял, что его выдал кто-то, что мы следим за Сыромятовыми и без толку теперь брать нам Сыромятова и допрашивать.
— Что же будем делать?
Костя не ответил — он смотрел на Волгу, на лодку, и всплыло лицо Поли. Вот так же в голодном двадцать втором году сидела она на этих же самых ступеньках больницы, в которой умирала ее мать.
— О чем ты думаешь, Костя? — нетерпеливо спросил Македон.
— Я думаю о Поле, — сказал Костя. — Вот тоже здесь сидела, а там, в палате, на том же, может, этаже лежала ее больная мать.
— Ну и что? Тогда мать, сейчас Вася. Может, когда-то и нас, простреленных, понесут по этим ступеням, а лестница останется.
— Да, а лестница останется.
Костя попросил негромко и даже умоляюще:
— Давай посидим, послушаем, что творится в мире.
— Давай, — согласился устало Македон, привалившись к стене, закрывая глаза.
Мир был насыщен событиями. Вот так же знойно светило солнце над строителями Турксиба. Где-то шли буйные, все затопляющие дожди, где-то тихо и нежно шуршал, опадая по-осеннему, лист с деревьев, где-то застывало дыхание от жгучего морозного ветра, рождаемого в глубине льдов Арктики...
— Я его помню, как сейчас, по первому-то разу, — сказал Костя, не двигаясь и не глядя на товарища. — В двадцать четвертом, по ленинскому призыву пришел он. Ленинец, так и звали его. Как-то задержал двух беспризорников, вывел на перрон, а они — в разные стороны. Гадал он, гадал, за кем бежать, — оба смылись. Это вот помню хорошо. Он такой был, как и сейчас. Только и есть что в агенты первого разряда перешел. Невеста у него...
Костя протянул руку к земле. Песок шуршал под пальцами — был горяч, сух и неуловим, как дым. Подкинул — и пыль унеслась ветром.
— Вот как бывает в жизни. Ведь совсем недавно вместе с Леонтием Николиным собирался Вася поехать в уезд на должность уездного криминалиста. Подучился у Семенова и собирался уехать. Леонтий уехал, а этот вдруг отказался. Почему отказался — непонятно мне до сих пор.
— Да, — согласился и Македон. — Мне тоже непонятно.
— Невеста, наверное, отговорила, — сказал Костя. — Я так думаю. Она из барышень, из какой-то важной семьи. Живут в хорошем доме возле площади. Квартира большая. Ну и отговорила. Она, больше некому. А вот что вышло...
— Кто знает, где и что ждет нас, — раздраженно прервал его Македон. — Только лучше бы меня. Сорок два года, раны мучают, жизнь повидал, дочки взрослые... А у парня еще все впереди.
— Кто знает, — сказал Костя. — Пошел бы ты, по-другому, может, вышло. Разве угадаешь. Много мы ошибались, — вздохнув, добавил он сердито. — Крутились по лесам вместо того, чтобы идти прямо в Хомяково, в сад к этому Сыромятову.
— Но кто же знал?
— Да, конечно, кто знал. А ведь деревня эта в самом центре Аникиных хуторов. Потом вот стали следить за Сыромятовым, пока он покупает сапоги, пока пьет пиво, надеялись, что он встретится с Коромысловым. А за Новожиловым следить оставили одного Васю.
— Надо было бы Васе брать Новожилова, когда тот пошел с ярмарки.
— Да, но тогда исчез бы Захарьинский, который
