раздави тебя каток⁈» — мысли в голове Тани пульсировали, жгучие, воспалённые. У Эрона было порвано крыло, кровоточил живот, а на морде не хватало чешуек, но вопреки всему он побеждал. Он повернул огромную голову и посмотрел прямо на Таню, которая снова собирала в руке пламя. И как будто… улыбнулся.
Эрон устремился вперёд, поймал шальной поток воздуха и ухватил Денри, который не успел увернуться. Страшные когти прошлись по его спине, высекая искры, зацепились за чешуйки, словно крючки. Он поймал Денри! Таня обернулась, с ужасом наблюдая, как красно-оранжевое покрытие окрашивается бордовым, а потом Эрон сжал лапу и как следует тряхнул Денри, вырывая у него чешую с мясом.
Таня попыталась ухватиться взмокшими ладонями за выступы, но куда там. Её выбросило, словно куклу. Чешуйки, что придерживали ноги, распороли штаны и кожу под ними. Секунда — и Таня оказалась в воздухе, зависла на короткий миг, и страх сжал её внутренности. А потом она начала падать.
Время сначала остановилось, а потом помчалось, как безумное. Воздух вырвал из лёгких крик и проглотил его. Таня не слышала собственного голоса, только тонкий свист вокруг, будто сам рассвет взвизгнул от ужаса. Мир перевернулся. Небо слиплось с землёй, а потом исчезли сами понятия «верх» и «низ».
Сначала был только холод, бьющий по лицу, как ледяной кнут. Затем — острый, хищный ужас: «Я не знаю, как остановиться!». Не за что зацепиться, некуда дотянуться. Пустота схватила её, как зубастая пасть, и держала.
Мысли в исступлении бились в голове: «Это всё. Сейчас. Я разобьюсь. Я не успела…»
Её пальцы судорожно сжимали воздух. Мышцы дернулись — напрасно, тело не слушалось. В животе взорвался комок тяжести, от которого подступила тошнота. В висках билось: быстрее-быстрее-быстрее. Она чувствовала, как разлетаются волосы, как разрывает кожу обжигающий ветер, но боль отодвинулась куда-то назад — остался только голый страх.
А наверху: драконы. Оба — её. Оба кинулись было вниз, но Эрон воспользовался их страхом и паникой. Он налетел коршуном, мешал устремиться вниз, вгрызался, цеплялся и рвал. И Таня успела зло подумать: «Хватит обо мне!..» — когда её тело перестало ей подчиняться.
А потом всё оборвалось. Словно чья-то чужая бесплотная ладонь легла на сердце и сжала его. Мир почернел. Таня почувствовала, как исчезает — не тело, не сознание, а сама она, — сжимается в незначительную искру, и тут же эта искра озарилось пламенем.
Великая Матерь пришла.
Это было не больно, это было больше, чем боль. Её обожгло изнутри, не столько плоть, сколько саму душу, будто сдернули кожу, оставив её голой и трепещущей. Богиня вселилась в её тело, в разум, в саму суть Менив-Тан. Таня сразу поняла, что она слишком мала для такого. Словно в крохотную глиняную чашу залили кипящее железо.
«Вот оно, вот как это должно быть…» — успела подумать она, сквозь страх, ужас и — о, Матерь! Восторг. В последний миг, когда тело ещё хоть как-то отвечало её воле, Таня закрыла глаза и шепнула мысленно: «Ну наконец-то…»
А открыла уже не она.
Глаза — красно-оранжевые, в которых мерцало небо, кровь и огонь. Падение замедлилось, хрупкое тело зависло, как насмешка над законами мира. Таня осталась внутри, сторонним наблюдателем в собственном теле. Она одновременно была и не была, ощущала и видела — и всё это сквозь призму великой, яростной, беспредельной воли.
Внизу прибавилось людей. Они пересматривались, галдели, показывали пальцем. Волновались и боялись. Были в восторге.
Сражение ещё продолжалось какое-то время. Адриан рвался, вырывался из захвата, стремясь вниз, за Таней. Денри бил в спину Эрону, царапал крылья. Таня — та часть её, что осталась и наблюдала — чувствовала, как каждый их взмах отдаётся внутри, как их паника, гнев и отчаяние цепляются за остатки её собственной воли.
И вдруг красный дракон замер. Его глаза, налитые золотом, встретились с её — с чужими, но всё ещё родными.
— Менив…? — имя сорвалось, тяжёлое, почти шипящее, вязло между клыков, будто ему самому больно было ему произносить.
Адриан обернулся. Таня — или Великая Матерь? — ощутила, как в его сердце что-то надломилось. Горечь. Понимание. Облегчение. Он понял. Он так долго боялся этого момента, и теперь он настал.
А за ним понял и Денри. Его взмах замедлился, когти дрогнули. Печаль, растерянность и преклонение — всё смешалось в нём, как в огне.
И только Эрон продолжал метаться, бросаясь грудью на соперников. Он не хотел видеть. Не мог принять.
— Хватит! — потребовала Великая Матерь. — Ты принёс и так много бед, Эрон.
Её голос разлетелся над ареной, наполнил собой дрожащий воздух. Он срывался с Таниных губ, но был чужим, гулким, строгим, будто чья-то вечная, непоколебимая воля заставила ткань мира дрожать. Пепельный дракон застыл, развернул окровавленную морду. Его глаза пылали тревожным светом, и Таня через богиню ощутила… ошеломление, обиду и ужас. Он боялся — о, как же он боялся!
— Ты… — прошипел Эрон сквозь дым.
— Неужели ты думал, что я тебя не найду? Глупец. — Голос её был холоден, как металл, и горяч, как огонь, пересекающий пустыню ночью. — Ты обманул меня с ритуалом. Подсмотрел, как испытание проходит Борка. Не пожалел девчонку, разыграл спектакль. И после этого надеялся уйти от наказания?
Таня чувствовала, как в груди Эрона ёкнуло что-то маленькое, жалкое. Она с удивлением поняла, что за этим стальным, наглым, безумным зверем прятался кто-то, кого было страшно увидеть даже ему самому.
— Ты спрятался под рясу этому лицемеру, Единому, — голос усиливался, собирая бурю, — скрылся среди его сладких пророчеств. Умно, Эрон. Но Мать твоя умнее.
И Таня ощутила это целиком — не только словами. Великая Матерь не просто говорила. Она пронизывала. Она ломала внутри него последние щиты. Таня — та, что осталась там, внутри — ощущала этот страх, эту дрожь, как свою. Её наполнило странное удовлетворение. И ужас от того, что это удовлетворение — тоже не её.
— Ты не можешь… — отвечал Эрон. — Ты не должна!
— Что, сын мой? Существовать? Жить? — Великая Матерь растянула губы Тани в улыбке, и та вдруг поняла, что богиня наслаждается её телом, слабым, хрупким… до боли живым в своём несовершенстве. Ей нравилось чувствовать себя смертной, ощущать ледяные прикосновения ветра на щеках, вдыхать горький запах дыма.
— Всё равно! — зарычал Эрон. — Я в своём праве! Я не раб, не я писал законы и не обязан их соблюдать. Я величайший из правителей, и этот мир будет принадлежать мне!
Денри оскалился, но Матерь остановила его одним движением пальцев.
— Я устала от твоих капризов, сын! —
