Тварь эта в мужском обличье стоит в двух шагах от меня и смотрит мне в лицо. Очень спокойно смотрит. Выбирает, как убить поинтереснее, гадина.
И я смотрю на него. Всё это у нас длится совсем недолго. Не дольше, чем один вдох. Но я накрепко запомнил: такое не должно жить. Лицо у него, как у имперского аристократа, — холеное, бледное, кожа тонкая, губы в струночку, глаза как будто остановились в одной точке. Волосы белые, белее окаменевшего собачьего дерьма, какая мать только сделала такого урода... Те, кто желает напугать, руки перед собой держат, пальцы растопырив: мол, сейчас скручу тебя этими пальчиками... пока не отрубишь по самый локоть. Или бормочут несусветную тарабарщину: мол, по- годи-ка, не оставлю от тебя мокрого места своими жуткими заклинаниями. Заклинания хорошо лечить топором в голову, да так, чтоб железо потом из черепа не сразу вынималось. Этот, гнилушка болотная, руки как держал за спиной, так и держит; и не бормочет ничего, конечно. На харе его бледной жилочка не дрогнет. Ему не надо пугать, он работает. Вдруг я на его месте увидел черное размытое пятно. Да что за чума! Что за дерьмо поганое! Нет, чувство магии так и не вернулось. Видно, показали мне, кто передо мной. Тут-то я и понял: такое жить не должно... Навсегда это в меня вошло, железом не выжжешь.
За спиной у меня — звуки мятежного шевеления.
Видно, не ожидал Некромант от меня особой прыти. То ли разнежился, давно не пробовал хорошей драки, то ли стал высокомерным. Добыча не уйдет, так он рассчитывал, надо думать. Или отвык от мысли, что воину, у которого нет в руках оружия, все равно есть чем ударить... Потому и помедлил чуть-чуть…
Никогда не думал, что настоящего матерого гада, хозяина мертвецов, тьму ходячую, можно остановить простым ударом кулака. Хоть бы челюсть ему попозже в один кусок собрали...
Одно странно. Падал этот карась вяленый рожей ко мне, а на роже — смертное изумление. И не то чтоб от удара. Он как бы... узнал меня. В глазах его было: «Ты?!» Ну, я. Зубы собери.
Времени у меня не было — добить наверняка. Товарищей моих по рабской цепи уже вовсю убивали. Раб, чего бы ни говорили, — дерьмо против солдата. А против настоящего — хуже дерьма, так, прелый лист под ногой. Кто поумнее, попрыгали за борт. Этих выцеливали лучники...
Теперь у меня был меч. Если б я бросал жребий на одну свою жизнь — чего же проще, подрались бы... Но мне нужно было вытащить Ланин. И я постарался быть невидимым в этой свалке. Больше двигался, чем бил. Но лучников, тех двух, которые готовы были к драке, пришлось убить, покуда они не занялись мной самим. Железо дважды пело в моих руках тоненьким голоском ребенка. Хорошее чувство: работаю.
Остальные их стрелки еще очей не продрали как следует. Я прыгнул вниз, в трюм, и там был кто-то, я не разглядел. По звуку — он там из ножен потащил какое-то железо... Умер почти мгновенно. Наконец я отыскал их. По запаху. У баб особенный запах, а тут за полет стрелы в нос шибает — то ли дерьмо, то ли пот — словом, вонища какая- то не мужская.
— Ланин!
Копошатся.
— Ланин, быстрей ко мне!
Какая-то чума кинулась на меня и отскочила. Темнота непроглядная. Не вижу ее, но чувствую: не Ланин. Испугалась, как видно, заголосила, навозная блямба. В углу старушечий кашель с мокрым прихрюкиванием.
— Ланин!
— М-м-м-м-м...
Кусок мяса.
Я подхватил ее левой рукой и забросил на плечо. Как тогда, на острове — колени в ребра... Жива. Хорошо. Быстрее.
Вышел наверх. Ударил одного. Поставил ногу на фальшборт с той стороны, где берег. Лучники, те, что живы, уже не дремлют. Оттолкнулся. Ушел в воду глубоко. Задерживал дыхание, сколько можно. Дальше — она задохнется. Вынырнул на миг. Слишком близко. Они нас достанут. Опять ушел под воду. Еще немножечко. Ну, еще. Ее тело ожило у меня в руках и забилось. Наверх. Наверх!
— Жива?
— М-м-м-м...
Тут-то я и получил стрелу. И пусть это всего лишь дырка в руке, не ко времени мне эта дырка.
В третий раз я не выходил на поверхность, сколько мог. И ей не давал вырываться. Мы всплыли наконец. Сюда они все еще могут добить, но вряд ли попадут... Что ж, от магии я сегодня не умер и от стрелы тоже не умер. Хороший день.
— Жива?
Ланин сделала хриплый вдох.
— Маннаэл макаль...
Третью стражу мы шли по берегу острова. Я не видел и не чувствовал погони. Но погоня может быть разной. Особенно, снасть камбалья, если их поганый Некромант жив. Надо уходить. Дальше, дальше, дальше. Нельзя успокаиваться, успокаиваться рано...
Вдруг Ланин остановилась.
— У нас есть время, Малабарка?
Я смотрю на нее, смотрю в глаза. Две капли черной блесткой смолы... Мы так долго не были вместе! Неуместно долго. Неестественно долго. Пять дней.
В один миг наши желания переплелись, как две линии, которые вычерчивают влюбленные птицы, играя друг с другом высоко над землей. Я пожелал ее. Столько дней моя воля подавляла даже самую ничтожную мысль об этом. Надо бы так поступить и сейчас. Мы на пустынном берегу, в небе — жирная сметана луны, от меднорожих мы сбежали, но еще не ушли. Все во мне кричало об опасности. Слишком открытое место. Слишком недалеко мы от врагов.
Я слишком люблю ее.
Я пожелал ее против здравого смысла и против долга. Тогда, в гроте, я ожидал найти жадность или, в лучшем случае, женское искусство. А обнял ветер с искрами огня... А взял узор из тонких знаков пламени, щедро рассеянных по гневным потокам бури... Невозможно отказаться от этого, невозможно не желать этого.
Я прикоснулся к ее шее пальцами. Мои губы отыскали ее волосы. Ее ладони легли мне на грудь. Каждое движение распускало тот узел, который накрепко связан был волей за эти дни. Мое тело заново знакомилось с телом Ланин, как будто мы не знали друг друга, как будто ее рукам не знакома моя кожа, и они никогда не вздрагивали нервно, касаясь заживших дыр, оставленных на мне чужим железом.
Она неожиданно сильно сжала меня в объятиях. Ей мало было простого желания, ей надо было убедиться, что мы живы, что я с ней, что я по-прежнему ее. То, что внутри нее желало меня, трепыхалось неровным огоньком на ветру, я не мог не почувствовать это. Она искала какой-то высокий смысл в нашей близости. Тогда я наклонил голову и соединил наши губы.
Как будто два колодца, наполненных зноем, плеснули друг в друга. Ее огонек вспыхнул, вознесся, расправил крылья. В ту же секунду и я почувствовал: разбилась какая-то скорлупа, отделявшая меня от нее. То, что металось и ждало подтверждения, то, что искало ее и едва теплилось во мне, за один храткий миг вновь восстало во всем блеске и соединило меня с Ланин нерасторжимо. Если бы можно было две страны с реками и холмами, кораблями и людьми, городами и лесами сжать в ладони, так, чтобы дворцы одной из них выросли прямо из моря другой, чтобы птицы свили гнезда на шпилях храмов, чтобы священные места и простые дома проросли друг сквозь друга, чтобы цветы расцвели на мостовых... Тогда получилось бы то, что мы есть. Малабарка и Ланин. Корабль с мачтой, перевитой лозой.
