Читаем без скачивания Васек Трубачев и его товарищи - Валентина Осеева

Лошади, прокладывая свежие колеи на стерне, изо всех сил тянули возы, наполненные мешками.

Ваську становилось жарко. Солнце уже высоко поднялось над полем, припекая плечи и головы работающих людей. Быстро мелькали лопаты, от зерна рябило в глазах, во рту стало сухо, в горле першило. Мазин с багрово-красным лицом пробежал мимо, зажимая нос; сквозь пальцы просачивались капли крови. Саша нёс куда-то сложенные стопкой мешки, поддерживая их подбородком и шатаясь от жары и усталости.

– Хлопцы, кто кончил, перебегайте до другой кучи! Тут пускай один-два остаются – мешки завязывать! – кричал, неожиданно появляясь, высокий седой бригадир в выгоревшей майке.

– Ребята, давай сюда лошадь! Сюда! – кричал и Васёк, глотая сухим ртом воздух.

– Игнат! Ау! Игнат! – раздался звонкий молодой голос.

Из-за подвод вынырнула Марина Ивановна. На ней была синяя юбка, отороченная красными полосками, и вышитая крестом рубашка. Из-под голубой косынки выбивались прядки чёрных волос. Она поставила на траву ведро воды и замахала кружкой.

– Эй, Тарасю-у-ук! Напой хлопцев водо-ой! – певуче разнеслось по полю.

– Добре! – отозвался Игнат.

Ребята, волоча за собой мешки и лопаты, со всех сторон бросились к воде. Васёк, с трудом разгибая спину, подошёл последний. Мазин, закинув голову, жадно пил. А Марина Ивановна, сердито сдвинув брови, кричала на Игната:

– Смотреть надо! Хлопчик весь красный, как бурак, из носа кровь идёт! Отправь на село сейчас же… Какая это работа!

Мазин оторвался от кружки и зажал нос серым от пыли платком. Лицо у него было обожжено солнцем, веки подпухли.

Марина Ивановна зачерпнула пригоршню свежей воды и, продолжая ругать Игната, своей рукой умыла Мазину лицо и, повернув его за плечи, скомандовала:

– Иди в село! – Потом, осмотрев остальных ребят, покачала головой: – Отведи их всех, Игнат. По холодку пускай выходят… Заморились!

Рулевой, стоя на мостике комбайна, замахал рукой:

– Воду сюда!

Марина Ивановна подхватила ведро и быстро побежала по стерне.

– Идите в село! – оглянувшись ещё раз, крикнула она.

Мазин, прижимая к носу платок, улыбаясь, глядел ей вслед:

– Как она меня… умыла…

Игнат усмехнулся:

– Всегда такая! Раз-раз! И чтоб всё по её было. А в классе что делает! Напишешь грязно или кляксу уронишь и подашь ей тетрадку, так она аж покраснеет вся: «Ты меня не уважаешь! Свой труд жалеешь, а мой нет!» И пойдёт! Ну, а уж если что хорошо сделаешь, так ты у неё первый человек. Даже от радости засмеётся, и весь класс за ней! – Игнат оглянулся и таинственно шепнул: – С Коноплянкой сильно дружат, может, даже жениться будут… – И, помолчав, добавил с мягкой улыбкой: – По всей вероятности, что так, потому что уже хату себе ставят…

Забежав в хату, ребята увидели Митю. Он сидел на скамье и мокрым полотенцем обёртывал распухшую багрово-красную ногу.

– Пустяки. Телегой задело. Я на Жуковке был вчера. Пути восстанавливают. Завтра-послезавтра поедем, – кратко сказал Митя.

По холодку, когда солнце спустилось к лесу, ребята снова вышли на работу. Теперь им показалось легче собирать в мешки зерно, но спину ломило, руки ныли, и вечером, придя домой, они как подкошенные упали на свои постели, отказавшись от ужина.

Глава 21

Дневник Одинцова

Давно я не писал наш дневник. Такое горе у нас, такое горе! Неужели правда, что нет на свете наших девочек? Митя ничего не сказал нам; ребята все молчат и только плачут потихоньку. Как мы без девочек домой поедем?

Жалко Митю. Он сразу стал такой худой, просто почернел даже. Как пришёл, всё советовался с дядей Степаном – хотел с нами пешком до Киева идти. А на другой день, смотрим, нога у него распухла вся, под коленкой кровавое пятно. Еле-еле он ходит. Баба Ивга примочки ему кладёт. Оказывается, на Жуковке, когда он шёл назад, фашистский бомбардировщик опять стал бомбить шоссе, и одна лошадь понеслась; Митя помогал её ловить, его по ноге колесом и задело. А он даже ничего не сказал сначала. Всё про себя терпит, бедный.

Мы стараемся работать изо всех сил. Трубачёв и Тарасюк Игнат берут всякие задания. Некогда даже поесть иногда – так мы стараемся! Дядя Степан нас хвалит. Бабе Ивге мы все дрова перекололи, воду носим и печку затапливаем сами.

А фашисты всё идут да идут. Говорят, их очень много – целые моторизованные колонны, и танки у них, и пулемёты. Недавно по всему небу дым пошёл, и красное-красное зарево где-то далеко было. Один дядька сказал, что это фашисты жгут сёла, потому что Красную Армию все колхозники поддерживают – и продовольствие подвозят и раненых прячут.

А недавно в одно село ворвались фашисты, а Красная Армия их там здорово побила – вот они и злятся…

А вчера в наш колхоз два человека приезжали. Один высокий, седой, волосы ёжиком подстрижены, и глаза такие серые, пристальные. Это секретарь райкома, его зовут Николай Михайлович. А другой с ним – директор МТС. Он тоже хороший. Глаза весёлые, насмешливые, плечи широкие. Он нам сначала показался высоким, а потом, как стал рядом с Николаем Михайловичем, то куда ниже его ростом. Когда говорил, то всё время палец поднимал – такая у него привычка. Его зовут Мирон Дмитрич.

Как только они приехали, всё село сбежалось в сельраду. И мы, конечно, сбежались. Начался разговор про войну. Николай Михайлович сказал, чтоб люди были стойкими, что мы всё равно фашистов разобьём и что сейчас самое главное, чтоб все крепко держались друг за друга и доказали свою верность Родине, а коммунисты всегда будут первыми в этой борьбе и вместе с народом. И что Красная Армия уничтожила уже много врагов и будет уничтожать их до конца! Колхозники так все подбодрились, что хоть сейчас в бой.

А один тут есть – Петро, он тоже высказался, а Николай Михайлович ему сказал, что каждый человек будет виден на деле, а не на словах.

Потом дядя Степан ходил с приезжими в поле. И совещание какое-то у них было.

Вечером они уехали.

А ночью мы подсмотрели, что несколько колхозников со Степаном Ильичом зарывали в нашу яму зерно.

Трубачёв сказал нам по секрету, что это на всякий случай зарывают семенной фонд. А Мазин пронюхал, что колхозники даже свой хлеб зарывают, чтоб не достался фашистам, если они сюда придут. Неужели они могут прийти сюда?

Николай Михайлович и директор МТС ездили и в Ярыжки. Игнат говорил, что они там комсомольцев собирали. Митя не мог пойти, а нас туда не звали – мы пионеры.

Зато Трубачёв нас собрал и сказал, чтоб мы брали пример со взрослых, работали изо всех сил, а что случится, не падали бы духом и, даже если кого-нибудь из нас ранят на войне, чтоб терпели молча, потому что время военное. Мазин сказал, что он может всё вытерпеть, если надо, и попросил нас, чтоб мы ему тут же для пробы зажали дверью руку. Но Трубачёв не позволил, потому что руками надо работать и нечего придумывать всякие дурацкие штуки. И вообще надо хорошенько подтянуть дисциплину.

Железную дорогу на Жуковке уже почти восстановили. Там и колхозники и красноармейцы работают. Скоро мы поедем домой. Нам даже не верится, что мы будем дома. Мы с Митей сложили в мешки самое необходимое, чтоб, как только пустят поезда, скорей ехать.

В школе теперь живёт один дед Михайло, а Генку Степан Ильич всё время по всяким поручениям посылает. Вот и сейчас послал куда-то.

А сегодня в селе никто не спал. Вес так гремело, ухало, трещало. И на небе всё время как будто кто спичками чиркал. А потом два самолёта немецких загорелись. Прямо сразу вспыхнули каким-то белым пламенем и кувыркнулись вниз. Дядя Степан пришёл и говорит, что сильный бой идёт около одного села, недалеко от нас, и что там Красная Армия здорово бьёт врага, и хоть наше село в стороне стоит, а всё-таки надо угонять скот. И вот на рассвете поднялась суматоха. Вся улица была запружена коровами, телятами, свиньями. Все провожали, плакали. Коровы упирались, ревели, не хотели уходить. А теляток так жалко было! Они все в кучу жались и мычали. Многих прямо в клетках везли! И наш телёнок Колокольчик там был. Мы его жалели, а доярка такая хорошая, она нам говорит: «Я теляток не брошу, буду растить и назад приведу большими, здоровыми!» А потом конюх вывел из конюшни лошадей. Стали считать, а Гнедка-то нет!

И Генки нет!

Дед Михайло чуть не плачет. Степан Ильич тоже расстраивается. Генка может приехать самое раннее завтра к вечеру, а ждать нельзя. Так и угнали без Гнедка. А каково это Генке!

Глава 22

Ночь перед отъездом

Тревога Мити росла. Фронт приближался. В селе появились женщины и дети, уходившие из занятых фашистами сёл; по дорогам ночью гнали скот. Вражеские самолёты низко спускались над шоссе и бомбили идущих и едущих людей. За лесом, в стороне МТС, уже явственно была слышна орудийная пальба. Зарево пожаров окрашивало горизонт в серо-малиновый цвет.

У Мити была надежда примкнуть со своими ребятами к раненым красноармейцам, которых отправляли в тыл. Но через село только один раз прошли красноармейские части. Бойцы шли молча, в полном боевом порядке, с тяжёлой амуницией на плечах. Всё село высыпало им навстречу. Женщины хватали вёдра с чистой водой и подносили бойцам. Те на ходу умывали пыльные, усталые лица, наспех пили воду, отказывались от вареников и пирогов, которые совали им в руки выбегавшие из хат люди: