Одним из самых частых посетителей был граф де Билли. Сначала он служил в дипломатическом ведомстве и был доверху напичкан всяческими интересными историями. Отличаясь незаурядным умом, он бесконечно восхищался книгами г-на Пруста, о которых судил, по словам самого автора, с удивительной тонкостью. Его визиты длились три, четыре, пять часов, нередко далеко за полночь. Он сохранился у меня в памяти сидящим на стуле возле постели г-на Пруста. Глядя на него, было ясно видно, насколько ушло вперед время. Толстый и постаревший в пятьдесят лет, он являл собой разительный контраст рядом с г-ном Прустом, который все еще выглядел на тридцать. Обычно г-н де Билли пребывал за границей при посольстве, но, приезжая в Париж, всякий раз непременно являлся к нам. Я никогда не присутствовала при их разговорах, кроме тех случаев, когда они мне звонили, и тогда видела обоих очень оживленными и довольными. Г-н Пруст всегда повторял мне, что граф — человек «одержимый».
Довольно часто приходил Люсьен Доде, которого г-н Пруст предпочитал его брату Леону, политику. Он отличался удивительным пониманием, восхищавшим и привязывавшим к нему г-на Пруста. Пожалуй, он был одним из очень немногих, кого г-н Пруст любил просто как человека, не связывая его с какой-то пользой для своей книги. Но, с другой стороны, он и не представлял из себя ничего особенно выдающегося.
От прежней жизни, кроме г-жи Строе и Робера де Билли, у него оставались только братья Бибеско, Фредерик де Мадразо и Рейнальдо Ан, с которым он охотнее всего виделся и которого любил больше всех, если, конечно, слово «любить» вообще применимо к г-ну Прусту. Несомненно одно — он сохранял в отношениях в ним неизменную верность, хотя и не питал каких-то особенных иллюзий. Думаю, что, понимая не только чужие души, но и самого себя, он следовал лишь жизненной необходимости.
Все же г-н Пруст очень любил обоих братьев Бибеско и особенно уважал старшего, Эммануэля. Он говорил мне:
— Селеста, вы должны прочесть роман Достоевского «Братья Карамазовы» и тогда увидите — это братья Бибеско.
И еще рассказывал мне:
— Из них двоих самый умный, конечно, Эммануэль. Антуан хотя и сумасброден, но очень мил. Зато у его брата есть редкое качество привязываться к людям. Конечно, это обременительно для него, но он взял на себя все финансовые дела и управление земельными владениями в Румынии, чтобы избавить Антуана от всех забот, которые могли бы мешать его блестящей жизни.
Антуан вступил в дипломатическую жизнь под именем графа де Билли. При мне, уже во время войны, он находился в Лондоне в посольстве Румынии, воевавшей на нашей стороне. Появляясь в Париже, он каждый раз — и после войны тоже — сразу же сообщал об этом г-ну Прусту. Его приходы были каким-то вихрем. Я встречаю его, и он в шутку заявляет:
— А знаете, Селеста, я вас люблю!
— Ах, князь, вы все такой же шутник!
— Да нет же, Селеста, я и вправду люблю вас!
Г-н Пруст смеялся, но все-таки сказал:
— Ведите себя прилично, Антуан, вы смешны. Селеста не любит этого, оставьте ее в покое.
Через некоторое время он опять зашел к нам, на этот раз со своей невестой. Г-н Пруст был в постели, и, резонно полагая, что он не примет девушку, князь попросил ее подождать на площадке и спросил меня:
— Я могу пройти в комнату?
— Мне надо спросить. Я пошла к г-ну Прусту, а князь, взяв свою невесту на руки, как куклу понес ее вслед за мной. Только он мог позволить себе подобную выходку, зная, насколько ужасна была для г-на Пруста одна только мысль, что его может увидеть в постели женщина (кроме меня, конечно). Он был страшно смущен.
— Вот видите, Селеста, я же говорил вам, что князь сумасшедший!
Но вихрь продолжался, и молодая особа вдруг обнаружила пропажу своей сумочки, которую стали повсюду искать, но в конце концов решили, что она оставила ее в такси.
Князь Антуан был замечательным рассказчиком, и из него всегда так и сыпались сплетни об отношениях великосветских салонов с миром литературы.
— Отчасти он похож на консьержа, — говорил г-н Пруст, — хотя его рассказы более или менее правдивы. И как он забавен!
К несчастью, его фаворит, Эммануэль, трагически погиб — он повесился в номере лондонского «Рица» от страха перед угрожавшим ему параличом. Никогда не забуду его последний визит в 1917 году вместе с князем Антуаном. Он сидел в такси, а брат пошел предупредить г-на Пруста, который спустился к нему. Возвратившись, г-н Пруст рассказывал:
— Селеста, я сейчас видел нечто ужасное, хотя в то же время это замечательный пример братской любви. Эммануэль сидел, забившись в самый угол, в полумраке; я сказал, что сяду напротив на откидное место, но Антуан возразил: «Нет, нет, это для меня, а вы, Марсель, садитесь рядом». И все время, пока мы разговаривали, я видел только профиль Эммануэля и понял — Антуан не хотел, чтобы мне было видно его лицо, перекошенное параличом, это еще усилило бы страдания брата.
Придумали даже, будто я сама видела, как после этого он целую ночь проплакал. Это неправда. Может быть, у него и проступила слезинка, но г-н Пруст не так-то легко поддавался слезам, как об этом говорили, или как он сам упоминал в своих письмах. Если ему было и тяжело узнать о смерти князя Эммануэля, все-таки это не стало поводом для траура. И он уже больше никогда не говорил мне о нем.
Если не ошибаюсь, г-н Пруст познакомился с обоими братьями еще задолго до войны 1914 года в салоне их матери, княгини Елены, одном из самых блестящих во всем Париже. Они, в свою очередь, представили его своей кузине, княгине Марте Бибеско. Он считал ее умной и красивой, но, боюсь, после его смерти она говорила о нем куда больше, чем сам он упоминал о ней.
— Ее ум — это своеобразная форма кокетства, — говорил про нее г-н Пруст.
Я видела княгиню Марту всего один раз, уже на улице Гамелен, когда она приезжала вместе с женой Антуана, княгиней Элизабет, после театра. Они хотели видеть г-на Пруста, но он велел сказать, что, к величайшему сожалению, это невозможно. Из этого родилась легенда о том, будто бы я сказала им: «Г-н Пруст не переносит запаха княжеских духов». Но, конечно, ни он, ни я ничего такого не говорили.
Что касается других Бибеско, то, кроме обоих братьев, г-н Пруст больше всех любил герцогиню де Ноайль, сочинявшую стихи. Она была их родственницей со стороны румынских Бранкованов. Его уважение к ней возросло еще во время процесса Дрейфуса, когда она тоже смело встала на сторону дрейфусаров, да еще подвергаясь оскорблениям из-за своего нефранцузского происхождения.
Впрочем, г-н Пруст считал ее слишком капризной и даже немного сумасбродной, подобно князю Антуану.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
