Читаем без скачивания Господин Пруст - Селеста Альбаре

Мне кажется, ему очень нравилось наблюдать за ней. Но и она со своей стороны делала все, чтобы очаровать г-на Пруста. Если он упоминал какое-нибудь имя в том смысле, что хотел бы познакомиться с этим человеком, она тут же говорила:

—     Нет ничего легче, Марсель. В любое время, назначьте только день. Я приглашу его к обеду.

Он очень ценил такое внимание.

Однажды, возвратившись из «Рица», г-н Пруст смеялся как сумасшедший:

—     Представляете, Селеста, похоже на то, что княгиня ухаживает за мной. Сегодня я сказал ей: «Сударыня, но ведь вы замужем». И, знаете, она ответила: «Это ничего не значит!» Она чуть ли не хочет выйти за меня замуж.

Но он ограничивался лишь наблюдениями. Мне всегда казалось, г-н Пруст уже тогда предвидел, что она выйдет за Поля Морана. Он не раз говорил мне про его влюбленность и только радовался за него. Я уверена, что и на небесах он благо­словляет их. Впрочем, г-н Пруст при всей своей невинности все-таки подозревал, что Поль Моран немного ревнует к нему. Он с улыбкой рассказывал мне о своих визитах к княгине:

—     В ее гостиной позади канапе стояла большая ширма. Хотите верьте, хо­тите нет, но каждый раз, когда мы разговаривали с ней, сидя на этом канапе, у меня было такое чувство, что позади нее прячется г-н Моран.

—     Да неужели, сударь!

—     Я бы не очень и удивился.

Но, в сущности, внимание княгини его восхищало. Ведь все-таки он был че­ловеком, а потому чувствителен к интересу людей, особенно если этот интерес был связан с его творчеством. Помню одного молодого дипломата, по имени Трюэль, который настолько обожал его книги, что буквально душил письмами и просьбами о встречах. И г-н Пруст принимал его. Когда я как-то раз сказала ему: «Сударь, вы и без того уже устали», он ответил: «Конечно, Селеста, но ведь он так мил!» По его рас­суждениям, тону голоса и далее взгляду я хорошо понимала, что он относился к княгине Сузо, как и ко всем другим. Ведь, г конце концов, для г-на Пруста дружеские отношения означали только то, что Такой-то и Такая-то достойны быть предметом анализа.

Одним из самых трогательных его признаний было то, что он оказался не прав в своем первом суждении о Поле Моране. Он сказал это за неделю до своей смерти, после того как Моран долго пробыл у него:

—     Селеста, мне нужно покаяться: я считал г-на Морана эгоистом, хотя и любил его. Но сегодня вечером он доказал, как сильно привязан ко мне, быть может, больше моего. И знаете, почему я понял это? Он не решался уйти. Сидел и разгова­ривал. Он почувствовал, насколько я болен, и был бесконечно деликатен... Я ошибался. Но сегодня могу уверить вас, не боясь ошибки, что он действительно любит меня.

Вспомнив эти слова и его голос, я поняла: он говорил обо всем, как уже о прошедшем, оставшемся после него, а это признание было вроде благодарственного прощания. Он сказал еще:

—     Не забудьте передать ему это, Селеста.

XX

В ПОГОНЕ ЗА ПЕРСОНАЖАМИ

Надо сказать, что в мире, известном г-ну Прусту, дружба была редкостью, она подменялась непринужденным тоном и элегантностью фраз и фраков. Может быть, у кого-то она и существовала. И если он так и не нашел ее, значит, скорее всего, не так уж и старался отыскать. Повторю еще раз — по крайней мере, на моей памяти в людях его интересовало лишь то, что могло сгодиться для книги.

Да, чем больше я думала об этом, тем чаще представляла себе его перед вы­ходом из дома, стоящим уже в пальто, улыбающимся, как бы с предвкушением «хорошего вечера». И, наконец, он возвращался — или сияющий, или, наоборот, усталый и недовольный попусту потраченным временем. Так вот, я все сильнее склоняюсь к тому, что он выезжал только ради своей книги.

И совсем не наугад, а всегда с какой-то вполне определенной целью — найти нужную деталь, посетить своих персонажей.

А эти персонажи совершали в его памяти предназначенный им нескончаемый танец; он никогда не терял их из вида. Г-ну Прусту прежде всего была нужна истина, а не эмоции.

После удачных вечеров я спрашивала его:

—     Ну как, сударь, хороша ли ваша добыча? Какой мед собрали вы для нас сегодня?

Как-то раз он сам сказал мне:

—     Видите ли, Селеста, мне хотелось бы оставить свой труд как бы в виде собора. Вот почему он никогда не кончается. И даже построенный, постоянно требует все новых украшений — капителей, какой-нибудь маленький часовенки со своей статуей в углу.

И тогда г-н Пруст отправлялся на поиски.

Спрашивая, например, о платье, он хотел знать, какие на нем кружева и как они вышиты, все до последних мелочей, чуть ли не сорт ниток.

Когда он согласился принять Чарли, того самого молодого англичанина, при­ятеля «содомитского» г-на Гольдсмита, то не только ради наблюдений за его мане­рами, весьма претенциозными. Он изучал его во всех отношениях и после визита даже передразнивал:

—     У него рубашки и жилеты от Шарве, что на Вандомской площади.

Шарве было для него признаком определенного мира, определенной среды и определенных понятий об элегантности. Точно так же Гольдсмит, смертельно за­служивавший его как собеседник, все-таки был интересен своей помпезной внеш­ностью.

—     Знаете, Селеста, наверно, и в неглиже он выглядит, как во фраке.

Ему всегда было нужно еще глубже заглянуть в каждого — во что-то сокро­венное, понять отношения, встречи, перебрасывание намеками. Но, рассказывая обо всем этом, он никогда не ставил точек над «i», нужно было догадаться самому.

Так же и с персонажами его книги. О них много писали, но не собираюсь здесь забавляться профессорскими играми. Да и он не оставил мне никакого ключа, так же как и никому другому. Он не сделал этого отнюдь не из злорадства или желания за­путать следы, обмануть — просто это соответствовало самому духу его творчества. Я могу только сказать, что из всех ключей, подходивших к этому замку, ни один не смог открыть всех секретных ящичков.

Скажу даже так: в глубине души он смеялся над этими ключами к его романам. Если некоторые из тщеславия или ради удовольствия разбивали ящички, чтобы раз­гадать содержащуюся в них тайну, наподобие раскапывания египетских пирамид, я уверена, он предвидел и это, но их игры были для него совершенно безразличны. Когда г-н Пруст называл свое творчество воздвигнутым в литературе собором, то, конечно, имел в виду, что оно проживет столько же, сколько и великие храмы, ко­торые он так любил.

И какой тогда может быть смысл в том, что, к примеру, в герцогине Германт находят черты и графини Греффюль, и г-жи Строе, и графини де Шевинье, и еще десятка других женщин? Какое значение все это будет иметь через сто лет, и кто тогда будет помнить об этих дамах? Но зато герцогиня Германт и другие персонажи останутся навсегда живыми в его книге для все новых поколений читателей.