день бок о бок… вот и начали поневоле перед ней красоваться, соперничать. Может, не все сами еще поняли. Пока.
Михайла только рукой махнул безнадежно.
— Да ясно все это… делать-то что теперь? Не к государыне же с этим идти…
Савелий хохотнул.
— Как вижу: являешься ты к ней на поклон, говоришь, матушка Наина Гавриловна, заберите вы ее от нас, неба ради, ить того гляди друг друга покрошим… А она тебе: сами, мол, приютили, сами мучайтесь!
Глава отряда так и не улыбнулся — и глянув на него, второй богатырь тоже посерьезнел.
— Ничего ты тут не сделаешь. Да и не надо. Вот как сама она определится, выбор сделает — так и успокоятся все. Да и несерьезно это…
Алька едва удержалась, чтобы не выскочить, не объявить, что уж она-то выбор свой давно сделала. И вообще, с чего это с ней кто-то мучается!
Наверное, еще минувшей осенью — непременно бы выскочила. Но вот сейчас — отчего-то замерла, прикусив губу. А затем так же бесшумно, как вошла, выскользнула из дома.
Так значит… значит, засматриваются на нее богатыри? Да не один… и отчего же она сама-то не заметила? А к чему разговор этот — неужто впрямь кто-то из братьев поссориться из-за нее готов?
Вообще-то до сих пор царевна была… ну почти уверена, с кем целовалась в темноте. Тогда-то сомнений, кто перед ней, не возникло почему-то, да и сидр в голове шумел с непривычки.
Лица мужчины видно не было, а она ведь сдуру еще и глаза зажмурила! Голос — так он одно слово и шепнул только. Вот запах был родной до невозможности, но ведь не станешь каждого обнюхивать! И в руках его так уютно, а целоваться так сладко…
От воспоминания Алька густо покраснела. Хорошо, что никто не видит!
А наутро все вели себя совершенно как обычно — и тут ее всерьез одолели сомнения. Опять же — не спросишь ведь! А ну как заговоришь, а он и ни сном ни духом! Стыда потом не оберешься…
Росту богатыри все до единого высокие, изрядно выше нее. Плечи у всех широкие. Одежды носят одинаковые. Да она и сама в такой же сейчас ходит, а опыт переодевания в крестьянку показал, что от женских платьев царевна и вовсе успела отвыкнуть. Уж такие они, оказывается, неудобные!
Олешека, пожалуй, можно исключить — он все же заметно шире прочих, да и уж бороду-то Алька всяко бы заметила. Михайлу и Савелия тоже — оба бородаты.
Остаются Анжей, Ратмир, Акмаль и Светик. Кто?
Девушка снова едва удержалась, чтобы вслух не выругаться. Мало ей было загадок! Мало гадать, кто принц, а кто убийца — вот теперь еще подумай, кто здесь тот нахал, что чужих невест в темноте так сладко и бессовестно целует. И тот ли, кого сама… ну нет уж! Сама она ни на кого вообще не заглядывалась! Помрачение это было, не иначе.
Подул прохладный ветер, и царевна зябко поежилась. Надо было накинуть чего поверх рубашки. И впрямь словно осенью пахнет.
При воспоминании об осени Алька будто въяве почувствовала во рту кислый вкус зеленых диких яблок. И нестерпимо вдруг захотелось яблока. Только лучше не дички, а красного, садового, сладкого. В такое вопьешься зубами — и брызнет липким соком…
Хрустнула ветка, и будто что-то изменилось вокруг. Алька настороженно вскинулась.
А заметить, откуда появилась старуха, все равно не успела — та точно соткалась из воздуха прямо перед ней. И стояла теперь, внимательно разглядывая. Будто тоже ответа искала.
* * *
Старуха казалась настолько древней, что, наверное, могла бы помнить и сотворение мира. Темная, будто пергаментная, сморщенная кожа, длинный крючковатый нос, почти касающийся подбородка, неопрятная бородавка возле безгубого рта, пегая пакля волос и неопределенно-серая мантия, скрывающая фигуру — впечатление эта женщина производила отталкивающее. А вот держалась она неожиданно прямо, будто вовсе не давили на нее бесконечные прожитые годы. И росту была вполне высокого. Выцветшие глаза смотрели ясно и остро. А еще ни на секунду почему-то не возникало сомнений, что она — ведьма.
Альке вспомнилось, как она сама изображала старуху. И подумалось, что получилась у нее тогда потешная картинка, на которой криворукий художник пытался нарисовать вот такую древнюю ведьму.
Эта-то что здесь, в лесу, забыла?
— Здравствуй, бабушка, — поприветствовала девушка, наклонив голову к плечу.
— И тебе не болеть, царевна, — буркнула ведьма, не опуская глаз.
Девушка моргнула. Кто?!
— Откуда ты…
— А я все про тебя знаю, — спокойно оборвала ее старуха. — И кто ты, и откуда, и почему, и кого здесь ждешь… ведь ждешь еще?
Почудилось вдруг Альке, что она спит и видит сон. Дурной какой-то, страшный, хоть и непонятно было, ну что страшного в древней старухе! И о чем это она? С чего бы царевне кого-то ждать?
А ведьма между тем продолжала.
— Жениха своего — ждешь? Помнишь? Любишь?
Да кто такая эта старуха, чтоб от нее, царевны, ответа требовать?
А может, ее сам Елисей послал? Увериться хотел, помнит ли?
При этой мысли Алька на мгновение прикрыла глаза. И помимо воли не вспомнила — почти почувствовала, как касаются губ чужие мягкие губы, почти ощутила запахи костра и хвои, почти услышала тихое-тихое “Поймал!”. И снова щеки опалило жгучим багрянцем.
Весь день был тогда безумным. Сначала азарт охоты — впервые взяли ее на серьезное задание, впервые признали равной, по сути! Потом — ужас и оцепенение, потому что кровь и смерть вдруг оказались настоящими, совсем не сказочными. Как и злодейство. И сразу — восторг и неверие, потому что все получилось, потому что — первая настоящая победа! А вечером — нежданный праздник, радость и благодарность, и безумное это веселье, а еще и сидр этот проклятущий…
Теперь и не верится почти, что не просто позволила, а — отвечала на поцелуй. Даже не рассмотрев толком-то! Тогда казалось, что знает, с кем, и будто сознание затмило, а наутро — уже и непонятно стало, кто то был на самом-то деле,
