Читаем без скачивания Новый год плюс Бесконечность - Сергей Челяев

— Голуби — всего лишь птицы, — философски заключил Марк. — Они летят от одной знакомой кормушки к другой. Увы, это так. А Рикк пошел на смерть сам. У него ведь всю семью…

— Да… Помню, — сказал бородач. — Рикку следовало бы вручить орден, но только кому его теперь передашь? У шпионов очень редко бывают близкие люди… — Он некоторое время размышлял, после чего развел руками. — Может, отдать этот орден тебе, Марк?

— Благодарю вас, мастер Гюнтер, — грустно улыбнулся Марк. — Но вы ведь сами знаете: мое сословие не дает права на получение ордена. Даже за… исключительные заслуги перед короной.

— Ладно… Ступай, мой добрый Марк, — махнул рукой бородач. — Однажды мы вернемся к этому разговору, обещаю тебе.

— Благодарю вашу милость, — поклонился человек в фартуке и пошел прочь. Но у самых брезентовых створок на выходе из палатки обернулся и робко спросил: — Прошу еще раз прощения, ваша милость. А что же прикажете теперь делать с Тирдом?

— С кем? — удивился бородач.

— С тем голубем. Который прилетел к нам сегодня…

— Гм… А что с ним вообще нужно делать? — непонимающе переспросил мастер Гюнтер.

— Ну, в общем-то, птице, конечно, следует сначала хорошенечко отдохнуть… — пожал плечами Марк. — А затем — может, отправить его обратно, в столицу? Теперь уже — с верным письмом, о нашей великой и заслуженной победе над коварным и хитрым врагом? Птица-то, по всему видать, отчаянная. Думаю, хлебнул немало лиха наш голубок, пока долетел сюда. И ведь не знала его птичья голова, что несет фальшивое письмо и что свои же, хозяева, его, по сути, и предали.

— Что значит жизнь одного голубя в сравнении с тысячами людей? — задумчиво сказал бородач. А затем поднял воспаленные, припухшие от бессонницы глаза под тяжелыми веками и… неожиданно улыбнулся.

— А знаешь что, мой добрый Марк? Иногда мне кажется, что на войне побеждают все-таки именно те, кто способен превозмочь себя и свершить невозможное. И не только такие, как бедняга Рикк, но и как этот голубь… как там, бишь его?

— Тирд, — улыбнулся человек в фартуке.

— Да. Тирд. Простой голубь. Тот, который долетел, — кивнул бородач и усмехнулся. — Пусть даже никому, на первый взгляд, это теперь и не нужно.

Он задумался на миг, а затем приказал:

— Этого голубя больше с почтой не отправлять. Он проявил геройство и храбрость, не хуже истинного солдата, доставляя секретное письмо. Нам нужно больше таких птиц в Королевской почтовой Службе — сильных, упрямых, самоотверженных. Полагаю, что этот голубь даст хорошее потомство.

Магнус кивнул, осторожно улыбаясь.

— Поэтому ты сейчас же пойдешь, мой добрый Марк, и переселишь этого голубя отдельно от всех остальных курьерских птиц. В хорошую, крепкую клетку, обитую мягкой тканью. Питание и содержание этого… Тирда… должно быть самым наилучшим. По возвращении войска в столицу приказываю поместить голубя в специальную закрытую вольеру и употреблять исключительно для улучшения породы. Всех его потомков в будущем использовать на самых важных и ответственных почтовых маршрутах. Можешь исполнять.

— Слушаюсь, ваша милость, — улыбнулся Марк и торопливо вышел из палатки. Приказы начальника он привык исполнять немедля.

Тирд не слышал, как его вынули из общего вольера, бесцеремонно распугав и разогнав при этом прочих голубей. Он не чувствовал, как его несут куда-то, не заметил скрипа снега под тяжелыми коваными сапогами. Не ощутил, когда его положили на мягкую подстилку в другую клетку — с крепкими запорами, на замках, обитую по углам упругим плюшем, светлую и просторную. После этого клетку накрыли куском плотной ткани — чтобы этот измученный дальней и трудной дорогой голубь спокойно спал, выздоравливал и набирался сил.

Всего этого Тирд не слышал, не чувствовал и не понимал. Он крепко спал, и ему снился радостный, прекрасный сон. В этом сне он словно наяву летел на крепких и сильных, замечательно отдохнувших крыльях в темный зимний лес. Туда, где сосны побелены инеем, снежные сугробы даруют тепло и спасение и полно пищи для голубей. Ведь некоторые голуби, оказывается, больше всего на свете любят еловые и сосновые семечки. И пусть даже вкупе с хвойной смолой.

Именно так, наверное, и должна пахнуть настоящая, истинная свобода — хвоей и ветром. А иначе, если не поторопишь сердце и крылья, твоя голубка будет очень беспокоиться.

Как он снова очутился на лестнице, Вадим не помнил и не знал. Прежде он спал как убитый, намаявшись невесть какими трудами, о которых не помнил даже во сне. Так, сонный и не чувствующий ничего ни в себе, ни вокруг, он оказался на следующем лестничном пролете. И открыл глаза.

Ни Пьера, ни Арчи нигде не было. Он сунул руку в карман, надеясь обнаружить хотя бы елочные фигурки, но вытащил только жесткое черное перо. В другом кармане было еще одно, на этот раз с серым отливом.

Вадим некоторое время задумчиво изучал их, после чего пожал плечами и бросил в лестничный пролет. Перья подхватило ветром, они закружились штопором, как спелые кленовые крылатки, и исчезли.

На этот раз волшебство было к нему благосклоннее — не строило ловушек и не разверзало пропасти под ногами. Даже позволило Вадиму выспаться и забыть все случившееся прежде окончательно и без следа.

Последним растаял вкус ветра во рту — медленно, неохотно, не сразу. Для этого Вадиму, не подозревавшему, откуда этот холодный смолистый запах, пришлось даже выкурить длинную мятую сигарету. Он стрельнул ее у прохожего, и тот сунул ему под нос, почти не глядя, пачку «Явы» и зажигалку. Целую же пачку покупать было не с руки — Вадим за всю жизнь так и не пристрастился к нехитрому искусству вдыхать и выдыхать дым табака, сухого и терпкого, как иные воспоминания.

День четвертый

ТО, ЧТО ТЕРЯЕТСЯ — ТО, ЧТО ПРИХОДИТ

Глава 23

Разговор в зимнем городе

Трамвай в последний раз скрипнул колесами и безжизненно застыл. Вагоновожатая отняла от уха рацию и тихо выругалась в сторону. Затем раздраженно глянула назад, в салон и торжествующим тоном объявила:

— Трамвай дальше не пойдет, с рельсов сошли. Выходите!

Пассажиры дружно принялись вставать, обмениваясь на ходу недовольными репликами. Некоторые требовали назад деньги за билеты, но большинство равнодушно выходило на улицу. На маленький островок безопасности, который сердито огибали машины, вечно спешащие и брызгающие снежной грязью из-под колес.

Она осталась сидеть, с прямой спиной, задумчивостью в лице, строгими серыми глазами.