– Жаль, что нам он мало известен, – добавил Смуга.
Поляки с трудом скрывали свое волнение. Наверное, они были обречены каждый раз, когда до них дойдет весть о разбросанных по разным материкам поляках, внутренним взором видеть Томека, то, как он с энтузиазмом впитывает в себя информацию.
Чтобы не поддаваться унынию, все с благодарностью приняли приглашение Блейка пройти в вагон-ресторан.
– В поезде даже есть вагон-ресторан? – не мог поверить Новицкий.
– Ха! И еще какой! – ответил Гордон и, склонившись к уху моряка, шепнул:
– Там точно есть ром!
– Вот это мне подходит! – обрадовался Новицкий.
Обильный, из семи блюд ужин был подан на столиках, покрытых белыми скатертями. Обслуживал, демонстрируя просто невероятную почтительность, черный официант в необычной униформе. В центре Африки все почувствовали себя так, будто оказались в современнейшем парижском ресторане.
Однообразно текло время: сон, еда и основное развлечение – разговоры. Если бы они были одни, все крутилось бы вокруг одной темы – «фараона». Присутствие британцев позволяло немного отвлечься, забыться.
Тем для бесед хватало. Как-то Смуга завел разговор о тех кровавых событиях, которые происходили в Судане. Смуга с самого начала был заинтригован фамилией одного из офицеров и теперь решил, что настал момент, когда можно задать личный вопрос:
– Прошу прощения, но вы не родственник «того» Гордона?
– Нет. Не имею ничего общего, – усмехнулся офицер. – Ну, за исключением того, что иногда извлекаю выгоду из того впечатления, которое производит моя фамилия, – добавил он шутливым тоном. – Особенно когда я представляюсь, она неизменно вызывает почтение.
– О ком вы говорите? – спросил вырванный из дремоты Новицкий.
– Давайте начнем с начала, – вступил в разговор Блейк. – С того, как в 1819 году Мухаммад Али покорил Судан и в нем стали править продажные, жестокие египетские власти.
– Вечная история. Одни завоевывают, другие сражаются за свободу, – вздохнул Вильмовский.
– Так произошло и здесь. В 1881 году блестящий фанатик Мухаммад Ахмед призвал к священной войне против египтян и англичан. Он провозгласил себя потомком самого Магомета, присланным им мессией, Махди. Как Махди, он и вошел в историю. Махди сколотил войско из дервишей[134] и двинулся на Хартум, грабя и убивая по дороге. Египтяне позвали на помощь англичан. После долгих колебаний послали, наконец, генерала Чарльза Джорджа Гордона, чтобы он помог египтянам покинуть Хартум. Вскоре город, а в нем и Гордон, был окружен повстанческой армией. О том, что он намеревался атаковать город, сам Махди известил Гордона в весьма характерном для себя письме: «Я сжалился над своими людьми и позволю им умереть, чтобы они могли вступить в рай». После долгой осады город пал. Гордон погиб на ступенях губернаторского дворца, пронзенный копьями, а его отрезанную голову с триумфом носили по городу.
– Лучше войти в историю, как наш Рылло, чем как Махди, – не удержался от комментария Новицкий.
– Чем, как не иронией судьбы, оказался факт, – продолжал Блек, – что Гордон погиб, когда посланные на подмогу войска были в трех днях марша от города. Сам Махди погиб через несколько месяцев в том же 1885 году, ему было 37 лет.
– Ну, это англичане дали себя обвести вокруг пальца, – опять встрял Новицкий.
Блейк, к счастью, не лишенный чувства юмора, рассмеялся:
– Не спешите, дорогой мой. Смерть Гордона вызвала в Европе широкий резонанс, а в Англии отозвалась просто шоком. Наследником Махди стал Абдулла, называемый халифом, то есть наместником. Война тянулась еще 13 лет и только в 1898 году генерал Китченер окончательно разгромил бунтовщиков в битве под Омдурманом – этот городок расположен напротив Хартума. Погибло тогда несколько тысяч дервишей[135], в то время как союзные египетско-английские войска потеряли лишь 48 солдат.
– Сколько? – не поверил Новицкий.
– Сорок восемь! – повторил Блейк. – Случилось это в 1898 году, в Великую пятницу. Армия Китченера использовала сначала артиллерию, а потом под звуки волынок, флейт, барабанов и труб двинулись пехота и конница.
– Ну и резня должно быть была, – скривился Новицкий, – да еще под музыку…
Он говорил по-польски, и офицеры его, естественно, не поняли. Смуга, чтобы избежать лишних вопросов, быстро произнес:
– И теперь Судан стал британско-египетским кондоминимумом.
– В основном правят все-таки англичане, – закончил свой рассказ Блейк. – Первым губернатором Судана был лорд Китченер, а сейчас Реджинальд Уингейт[136].
Поезд тащился по унылой Нубийской пустыне, начисто лишенной растительности, почти безлюдной, иногда останавливаясь на станциях. Не доезжая до Абу Хаммад, они пережили необычное приключение. Вдруг неожиданно, когда поезд замедлил ход, из-за пустынных скал на стройном, серой масти коне вывернулся вооруженный тяжелым копьем всадник. Одет он был в легкую старую кольчугу и белые штаны. Голову обвивал белый тюрбан, подчеркивающий черноту лица. Всадник свободно сидел в небольшом, изящном, прикрытом попоной седле, босые ноги свисали по бокам коня. Он несся, опережая поезд, возвращался, снова мчался, как будто хотел показать, что в соревновании с техникой природа всегда победит. Он что-то выкрикивал, грозно размахивая оружием. Вдруг он пришпорил коня и скрылся между скал.
– Что это за демонстрация? – обратился Вильмовский к англичанам.
– Надо признать, всадник он просто превосходный, – прибавил Новицкий.
Ответа они услышать не успели. Внезапно из-за холмов появился конный отряд черных всадников. Они мчались к поезду, что-то выкрикивая и стреляя в воздух. Взгляд Новицкого задержался на карабине, лежащем на полке, а рука почти бессознательно потянулась к карману. Вильмовский тоже забеспокоился. Смуга же загадочно улыбался, а офицеры обменивались замечаниями.
– Чего им надо? – воскликнул Новицкий.
– Без паники, Тадек, сейчас господа офицеры тебе все объяснят, – ответил Смуга.
– Это всего лишь представители наездников пустыни, ша’икийцев, – сказал Блейк. – Вскоре они окажутся на станции в Абу Хаммад и получат заслуженный бакшиш.
– Ничего себе, – вздохнул Новицкий, доставая из кармана бумажник вместо револьвера.
– Лучше не давайте им денег, да и зачем? – посоветовал Гордон. – Они будут удовлетворены папиросами, провизией… А охотнее всего возьмут порох и дробь.
И в самом деле, всадники уже ждали на станции, стояли аккуратной шеренгой, удерживая фыркающих коней, от которых валил пар. Это не был конец представления. Впереди шеренги выехал тот, первый всадник, в конце перрона установили щит величиной с крупного мужчину. Ша’икиец медленно передвигался вдоль поезда. Конь шел то прямо, то боком, медленнее, быстрее… Останавливался, поворачивался, танцевал… Хозяин управлял им с помощью голоса и легких движений ног, хотя в стременах держался только один большой палец. Пассажиры смотрели как завороженные. Наездник доехал до конца перрона и вдруг рванул галопом назад. В руках у него неизвестно откуда появились четыре-пять пик. Он метнул их почти одновременно, и тем не менее все по очереди попали в щит. Раздались громкие аплодисменты. Всадник еще раз проехался вдоль вагонов, как бы благодаря за признание. Двое других спешились и собирали подношения.
