При более тонких исследованиях и у более молодых респондентов, взаимосвязь брака, любви и секса выглядит еще более неоднозначной.
При сравнительном обследовании сексуального поведения и установок советских и немецких студентов в 1990 г. (в СССР было опрошено 1509 человек), молодые россияне высказали меньше уверенности в посюстороннем существовании "так называемой большой любви", чем их немецкие сверстники, и только 33 процента российских студентов (по сравнению с 53 процентами восточных и 49 процентами западных немцев) сказали, что они сами ее испытали. Наименее романтичными оказались российские юноши. Секс без любви для них морально вполне приемлем и фактически широко распространен. Они заметно опередили своих немецких сверстников по количеству (4,3) сексуальных партнеров.[189]
О прагматическом отношении российской молодежи к любви, браку и сексу свидетельствует и сравнительное исследование "стилей любви" американских, японских и русских студентов. Ученые спрашивали университетских студентов: "Согласились ли бы вы вступить в брак с человеком, в которого вы не влюблены, если он обладает всеми остальными желаемыми вами качествами?" Ответить можно было только "да" или "нет". Авторы ожидали, что только индивидуалистически воспитанные американцы будут непременно требовать любви, а русские и японцы будут более практичными. Но оказалось, что для японцев любовь почти так же важна, как и для американцев, мало кто из них готов вступить в брак без любви. Российские мужчины оказались лишь слегка более прагматичными, чем остальные; жениться без любви готовы 30 процентов опрошенных. Зато русские женщины преподнесли сюрприз: выйти замуж без любви готовы 41 процент опрошенных![190]
Исследователи не считают, что отвечая на этот вопрос, русские девушки руководствовались меркантильными соображениями. По шкале прагматизма они практически не отличались от своих сверстников-мужчин. (А по прежним советским исследованиям, включая цитированные выше данные ВЦИОМ, добавлю я, женщины ориентированы на романтические ценности даже больше, чем мужчины). Просто девушки могли думать, что если претендент обладает хорошими человеческими качествами, влюблен, хорошо знаком и т. д., они могут полюбить его позже, в процессе совместной жизни, по старой формуле "стерпится - слюбится".
Между прочим, вопрос о соотношении рациональных и эмоциональных мотивов супружества дебатировался и в советской социологии. 3. И. Файнбург в 1970 г, сопоставив мотивы заключения брака со степенью его успешности (и то и другое оценивали сами респонденты), пришел к выводу, что браки по любви дают наибольший процент - 43,5 процентов- неудавшихся; среди браков по расчету доля неудачных составляла 35,2, а среди браков по "стереотипу", с минимумом романтических ожиданий - только 26,3 процента.[191] Методология этого исследования вызвала основательную критику. Тем не менее социологи дружно писали, что одной любви для успешного брака мало. С.И. Голод пришел к выводу "о предпочтительности духовности как базовой ориентации на брак перед страстью", поскольку "мотивация иного рода, в том числе эмоциональная, чаще приводит к негативным последствиям".[192] Однако большой разницы между супругами, вступившими в брак "по любви" или "по общности взглядов и интересов" он не обнаружил. В первом случае браком максимально удовлетворены 37,9 процента, удовлетворены - 41,8 процента, неудовлетворены - 20,3 процента; во втором случае соответствующие цифры - 40,4,46,4 и 13,2 процента.[193] Да и может ли человек ретроспективно строго разграничить мотивы столь ответственного решения? Последующий опыт всегда накладывает отпечаток на интерпретацию прошлого.
В последние годы споры о соотношении секса, любви и брака стали особенно ожесточенными и политизированными. Идеал романтической любви-страсти исторически формировался как антитеза, с одной стороны, безлюбовному и унылому супружеству, а с другой стороны - бездуховной и изменчивой "похоти". В ходе сексуальной революции на Западе последний водораздел был ослаблен, роковая "страсть" стала безобидным и общедоступным "удовольствием".
Сейчас то же самое происходит в России. Изголодавшиеся по сексуальной информации люди жадно поглощают всевозможные западные и восточные (как правило - в упрощенных и вульгаризованных западных вариантах) рецепты эротической кухни, находящиеся в кричащем противоречии не только с привычной советской сексофобией, но и с романтическими ценностями.
Новая русская порнография так же примитивна и печальна, как порождающая ее российская жизнь. "Глядя на изможденные лица актеров и актрис, на их дистрофичные тела, думаешь о плохом питании, никуда не годной воде, о мраке и ужасе медицинского обслуживания населения. И актеров жалеешь, как самого себя. Они стараются, но все, что делают они, делается через силу".[194]
Значительная часть нашей новой эротики, как российской, так и эмигрантской, является агрессивно-сексистской. Особенно выделяется бывший ленинградец Михаил Армалинский, ныне живущий в США и выпускающий в собственном издательстве книгу за книгой. Женщина как личность и даже как тело для него не существует, его интересует только половое отверстие, которое он воспевает и описывает в стихах и прозе:
Конечно же, ебля для мужчины - это онанизм, но обогащенный контактом с живым отверстием, зрением, запахом, с фантазиями духовных переживаний. Да, дорогие феминистки, женщина и есть прекрасное устройство для онанизма, живая дрочидьня, но не самодельная, подобно вашему вибратору, а "Богодельная". Кто же более человечен: мужчина, которому для максимального удовольствия нужна женщина, или женщина, которой для максимального удовольствия нужен вибратор?[195]
Такое видение мира имеет своих поклонников. Некая Ирина Радищева, рецензируя в журнале "Андрей" опубликованные Армалинским откровенно фальшивые, вызвавшие дружное негодование пушкинистов, "Тайные записки 1836-1837 годов" А. С. Пушкина, высказывает предположение, что Армалинский - не иначе как потомок рода Ганнибалов:
Да, мой мир перевернулся. Пушкин теперь проживает в Америке, резвится на ее бездуховных просторах, выпускает книжку за книжкой и плевать хотел на наших "Ганнибалов". Мир перевернулся, но было, есть и будет так: человек ищет, где безопаснее, "хек" ищет, где глубже, а "пепельницы" ищут, где "хек".[196]
У большинства интеллигентных россиян подобная философия вызывает протест. При этом, консервативные мыслители, как и сто лет назад, во имя "спасения и сохранения семейных ценностей", отвергают не только порнографию, но любую эротику, сексуальное просвещение и даже любовную страсть.
"Нередко многие беды в вопросах любви и семьи пытаются объяснить тем, что слишком мало и слишком стыдливо мы говорим о сексуальной стороне жизни, - пишет философ Владислав Шердаков. - Появляются призывы сбросить всяческие табу и запреты с этих тем. Забывают, что за этими табу и за стыдливостью скрывается отнюдь не невежество и темнота, а глубокие нравственные чувства, разрушающиеся от вторжений образованного цинизма. Есть сокровенное, что прячется от посторонних глаз, что является и должно оставаться тайной. Семья строится не на рациональных-лишь основах и половом влечении".[197]
"Что скрывается за романтическим культом "страсти" - свобода от оков ханжества? - спрашивает известный философ и социолог Юрий Давыдов. - Нет! Здесь уместней говорить об отсутствии нравственной воли. В жизни и литературе страсть ныне чаще именуется "сексом", влюбленные - партнерами. Необязательность в отношениях между мужчиной и женщиной стала делом настолько обычным, что находит даже своих литературных адвокатов. Не свидетельство ли это духовной деградации личности? Несомненно! Мораль не может быть делом моды, а семейные ценности - предметом торга, платой за удовольствия!"[198]
От обличения сексуальной разнузданности, во имя стабильности семьи, ученый переходит, таким образом, к развенчанию самой любовной страсти, видя в ней, в соответствии с этимологией слова "страсть", прежде всего "страдание", "болезненное состояние души, связанное с нарушением присущей ей меры".[199] Супружеская любовь, считает Давыдов, основывается не на страсти, а на чувстве долга. Поэтому для супружеского счастья "нужны настоящие, а не "феминизированные* мужчины, застывшие в позе "радикальной необязательности". Причем они должны иметь не только мужской характер, но и мужской склад мышления, которое не уклоняется от ответственности за результаты однажды принятых решений".[200]
Я полностью согласен с Шердаковым и Давыдовым в том, что любовь и, тем более, брак, не терпит легкомыслия и не сводится к сексу. Но правомерны ли полемические противопоставления? Всегда ли личная свобода означает моральную необязательность? Верно ли, что не уклоняться от ответственности должен лишь мужчина? Может быть на это способны и женщины? И не вытекает ли из этой философии практически, что однажды сделав ошибку и неудачно женившись, человек уже не может развестись, даже если он глубоко несчастен и заражает своим несчастьем окружающих, включая собственных детей?
