ГЛАВА 4
Перемену в ней первой заметила почтальонша, что приносила маме и бабушке пенсии. Ехидным шепотком объявила:
– Видела сейчас в лифте вашу девочку. Она, никак, замуж вышла?
– Не-ет, какое там, – охотно отозвалась бабушка. – Разве сейчас мужика найдешь? Только и норовят пузо заделать и сбежать…
Ее ехидство было направлено на дочь, но досужая почтальонша истолковала его иначе.
– Так и есть, так и есть, – поддакнула она. – Только пусть на алименты подаст, если рожать решила. А чего ж, за удовольствие платить надо.
Она хихикнула, довольная формулировкой, но ее смех никто не поддержал.
– Кто – рожать? Это как так – рожать? – вскинулась бабушка. – Ты чего говоришь-та, балаболка?
– Я балаболка? Вот те раз! Ну, ты-то слепая, так тут мамаша зрячая лежит! Мариночка ваша с животом ходит, а я балаболка! – возмутилась почтальонша и поспешно ретировалась, поняв, быть может, что принесла не самую желанную весть.
Насчет живота – это было сильно сказано. Живот пока был еще животиком, но беременность была заметна не по фигуре, а по лицу Марины, по осунувшемуся, с кругами под глазами, потемневшему лицу. Свое состояние она осознала поздно, разум отвергал свершившийся факт. Время для аборта было упущено, в женской консультации над ней только посмеялись и поставили на учет. Открыться маме и бабушке Марина боялась, все ждала чего-то и вот дождалась.
Она вернулась из булочной, а дома ее ждал грандиозный, феерический скандал.
– Нагулялась? – визжала бабуля во всю мощь. – Напраздновалась? Думаешь, сдашь нас в инвалидный дом, а сама тут станешь жить с ублюдком? С кем нагуляла-то, скромница? Или от книжной пыли такое заводится?
Речи матери были скромнее, но и они радости не прибавили, стало только хуже от сквозившего в них здравого смысла.
– Мариночка, что ты наделала? Куда же нам ребенка, в такую тесноту? У тебя кто-то есть? Он не хочет на тебе жениться? Но хоть помогать будет?
– Твое, твое воспитание, сама шалава, и дочь туда же, – голосила на слезе бабуля.
– Мама, замолчи! Мариш, ну что же ты? Расскажи нам!
Марине было нечего рассказывать. Телефон, который ей записал на спичечном коробке Сергей, оказался пустышкой, фальшивкой. Не было такого номера во всем огромном городе. Она ждала, что он появится сам, – ведь знал, где она живет…
Она повернулась и ушла к себе, в кухню. Слышала привычно-обостренным слухом, как мать излагает всхлипывающей бабушке свои предположения. По ее версии, Маришка полюбила какого-нибудь профессора, преподавателя университета. Кого же еще? Она больше нигде не бывает. Он солидный, положительный человек, женат, но не смог устоять перед умной и красивой студенткой. Их чувства вспыхнули давно, но волю они себе дали только сейчас, когда Мариночка университет окончила. Может быть, он оставит жену и женится на Марине. Сейчас за разводы никого не преследуют. А нет, так и не надо, все равно он будет помогать ребенку и любимой женщине… Быть может, он даже доктор наук, им сейчас полагается серьезная надбавка!
Мама повествовала о несуществующем профессоре с такой убежденностью в голосе и интонациях, что Марина увидела его как наяву. Невысокий, в драповом пальто и клетчатой кепке. На носу – сильные очки-линзы, в руках обшарпанная папка с докторской диссертацией. А под локоть профессора держит жена, такая же, как он, драповая и пыльная, с папкой в руках. Может быть, даже кандидат наук, им тоже полагается надбавка.
Ребенок мягко шевельнулся в животе, напомнил о себе. Пять месяцев до родов. До этого момента нужно решить, где они будут жить и на что.
Окружающие не оставляли своим вниманием попавшую в беду Марину. Так же как с почтальоншей, в лифте она встретилась с соседкой. Они каждый день встречались, когда та шла гулять с маленькой дочкой. Украдкой Марина наблюдала за жизнью этой семьи, она казалась ей такой комфортной, такой безмятежно-счастливой! Они втроем – муж, жена и дочка – занимали трехкомнатную квартиру. Там Марина никогда не была, но по доносящимся оттуда звукам и запахам можно было судить, как счастливы обитатели этого дома. Там никогда не повышали голос, только порой заливисто хохотала девочка, играя с отцом, да излишне громко комментировались футбольные матчи – хозяин квартиры был страстным болельщиком. А запахи! Запах хорошо приготовленной из свежих продуктов еды, цветочный аромат финского дезодоранта из цветного баллончика, запах уюта и тепла!
На этот раз пахнуло резко, сладко. Как странно – запах исходил от девочки. В аккуратном красном пальтишке она стояла, насупившись, у дверей лифта и ковыряла пальчиком стенку. У Марины закружилась голова и подогнулись колени.
– Вам плохо? Простите нас, пожалуйста. – Заботливый голос женщины заставил ее открыть глаза. – Это Валерия натворила дел. Вылила на себя целый флакон моих духов, «Пуасон», представляете? Сегодня искупаю, она не будет так благоухать…
Двери лифта распахнулись на их этаже, Валерия в красном пальтишке деловито вышла первой, обернулась и отчеканила в качестве последнего аргумента:
– Просто у тети будет маленький, вот она и не может нюхать духи. У твоей тети Али тоже самое было, помнишь, мам?
Мать девочки схватилась за голову.
– Лера, звони в квартиру, папа откроет. Сколько раз я тебе говорила… Что с вами?
Нежный голосок ребенка, констатирующий ее положение, стал для Марины последней каплей в чаше этого дня. Она заплакала, сама удивившись, как легко и просто делает это при постороннем человеке. С тех пор как забеременела, она вообще плакала часто, часами смачивала слезами свою подушку. Но тогда некому было ее утешать, а теперь почти незнакомая женщина, соседка, смотрит на нее с беспокойным сочувствием. И какая милая у нее девочка, такая серьезная и независимая, такая нарядная в красном пальтишке с деревянными пуговками-желудями, в красном берете с помпоном!
Кухня у соседей была гораздо больше. Если бы Марина на своей могла поставить диван, ей не пришлось бы терзать боками скрипящую, неудобную раскладушку! Да тут, пожалуй, и детская кроватка могла бы поместиться… Но ребенку плохо в кухне – газ, запахи… Торопливо утирая бумажной салфеткой катящиеся по щекам слезы, Марина рассказывала Ольге Андреевне («Просто Оля, прошу! И на «ты», ладно?») историю своих злоключений. Девочку Леру, благоухающую «Пуасоном», хозяин Владимир Александрович увел из кухни почти силой.
– Да, ситуация, – вздохнула Ольга. – Не спрашиваю, что ты собираешься предпринять, потому что вариантов у тебя нет?
– Нет.
– Ребенка оставлять государству не собираешься?
– Не могу.
– Родных сдавать в инвалидный дом?
– Исключено.
