— Приятного аппетита вам, господин Вальдек, и всей уважаемой компании! — сказал он.
Ришар бросил быстрый взгляд на жандарма, и ему показалось, что он уже где-то видел это лицо.
В это время пастор обернулся: лицо его выражало спокойствие, хотя им далеко не полнилось его сердце.
— Кто это там? — спросил он.
— Не беспокойтесь, господин пастор. Это я, капрал Шлик, к вашим услугам.
Имя жандарма, так же как и его лицо, вовсе не были незнакомы капитану; однако он не мог вспомнить, ни где он его видел, ни где слышал этот голос. Капрал Шлик в свою очередь пристально смотрел на капитана, и это доказывало, что его память была не хуже, чем у французского офицера, а может быть, и лучше.
Через несколько секунд внимательного осмотра жандарм кивнул, доказав этим, что все его сомнения, если они и были, рассеялись.
— Бургомистр просил меня, — сказал он, — быть с вами почтительным, господин пастор, вы видите, я почтителен… Можно войти?
Пастор посмотрел на капитана с таким видом, будто говорил: «Побольше уверенности — или вы пропали!»
Затем он обратился к капралу:
— Конечно, вы можете войти — никаких препятствий к этому нет.
И добавил:
— Встань, Лизхен, и посвети господину Шлику.
Лизхен встала и, взяв дрожащей рукой лампу, приготовилась осветить путь капралу, когда тот, одним движением перепрыгнув через подоконник, сказал девушке:
— О, не беспокойтесь, прекрасная фрейлейн, для нас окна — это те же двери.
Лизхен обернулась к французу. Он выглядел совершенно спокойным и казался полностью безучастным к тому, что происходило, и к тому, что, по-видимому, еще должно было случиться.
— Добро пожаловать, господин Шлик! — сказал уверенным тоном пастор.
Лизхен была так бледна, что это тронуло даже жандарма.
— Фрейлейн, — сказал он, — вы так бледны, и эта бледность, конечно, вызвана моим неожиданным появлением, но я хочу доказать вам, что я не такой злой, как это может показаться.
Говоря все это, он не спускал взгляда с француза, а тот, сохраняя полную безмятежность, оперся локтем на стол и, положив подбородок на ладонь, смотрел на жандарма таким же спокойным взглядом, каким тот смотрел на него.
— О капрал, — возразил пастор в ответ на заявление Шлика о его кажущейся злобности. — Совсем напротив, я всегда считал вас добрым малым.
Лизхен сделала над собой усилие, и на губах ее заиграла легкая улыбка.
— Господин Шлик, — сказала она, — я вспоминаю, как вы частенько спорили с моим отцом.
— Спорить, сударыня! — воскликнул Шлик. — Спорить с таким святым и ученым человеком, как господин Вальдек? Надеюсь, что я никогда не имел несчастья проявлять подобную неучтивость!
— Да нет же, господин Шлик, — настойчиво повторила Лизхен, — и если хотите, я напомню, по какому поводу.
— Еще бы, конечно, хочу! Скажите, фрейлейн.
— По поводу французов, господин Шлик.
— Ах, да! Это возможно! Что касается французов — тут я неуступчив: обожаю французов, а господин Вальдек их ненавидит. Разве я говорю неправду, господин Вальдек?
— Нет, господин Шлик, вы говорите истинную правду.
— О! Надо полагать, — продолжал жандарм, — они сделали вам какую-нибудь большую гадость во время последних войн в Германии, эти французы! Впрочем, не были ли вы в то время в Вестфалии или в Баварии? В обеих этих землях, в Баварии особенно, было жарко! Я говорю об этом со знанием дела, так как сам был там.
— Вы там были? — спросил пастор с некоторым интересом.
— О Боже мой, да… О моей службе в армии его величества императора и короля велось немало разговоров, которые неплохо бы опровергнуть… До вас они не доходили, господин Вальдек?
— Нет, никогда…
— Так вот, говорят — конечно, злые языки, — будто, пользуясь хорошим знанием не только французского и немецкого языков, — а это неудивительно, когда живешь в пограничном районе, — но и многих других наречий, таких, как тирольское, литовское, венгерское, поскольку путешествовать мне пришлось повсюду, я докладывал императору Наполеону о том, что видел. Добавляют, что между князем Невшательским и мною был заключен договор и что он мне выдавал более или менее крупные суммы в зависимости от важности сообщаемых мною сведений.
— О, но если это было так, — наивно сказала Лизхен, — то это называется быть шпионом.
— Вот именно, фрейлейн! Именно так и говорят злые языки, но я утверждаю, что путешествовал из любопытства и рассказывал о виденном по несдержанности, а императора я забавлял своей болтовней, и он давал мне деньги из великодушия.
— А! — произнес пастор.
— И так как император Наполеон, — продолжал капрал, — был очень щедр, я вспоминаю, как однажды вместе с одним молодым офицером из гвардейских егерей, которого он дал мне в спутники, я выполнил одно очень смелое поручение… Хотите, расскажу, господин пастор?
— Конечно, господин Шлик; я не очень люблю истории про императора Наполеона, но ваши так интересны!
— Однако, — заметил Шлик, указывая на капитана, — если господин не говорит по-немецки…
— И что же? — спросила Лизхен.
— Так я могу рассказать ее по-французски!
— Не беспокойтесь обо мне, господин капрал, — сказал на превосходном немецком языке капитан, до сих пор не произнесший ни слова, — вы видите, что и я вполне могу послушать вас.
— О! Поскольку мы находимся среди соотечественников, — сказал Шлик, — я больше не сомневаюсь. Так вот, господин Вальдек, тот молодой офицер и я должны были всего-навсего проникнуть в руины одного старого замка, где собирались члены общества современных свободных судей…
— В Абенсберге? — спросил пастор.
— Да, вот именно! Вы знаете Абенсберг, господин Вальдек?
— Я жил там некоторое время, да, — с безразличным видом ответил пастор.
— Так вот, речь шла о том, чтобы проникнуть в руины старого замка Абенсберг, затем вступить в общество, чтобы узнать о намерениях его членов. И действительно, мы с офицером были приняты в это общество — вернее, я-то уже был принят в него, и на следующий день мы рассказали князю Невшательскому такую интересную историю, что от имени императора, которого эта история, кажется, сильно позабавила, начальник главного штаба дал мне сто наполеондоров!
— Хорошенькая сумма, господин Шлик, — сказал пастор, — вы, вероятно, богаты, если в течение жизни рассказали немало таких же интересных историй.
— Человек никогда не бывает достаточно богат, господин пастор, если имеешь жену и ребенка, а ребенок этот — девочка и ей надо собрать приданое.
— Понимаю, именно это заставило вас перешагнуть через национальные соображения.
