— Да, я знаю это, но что мне неизвестно…
— … так это то, что меня привело к вам снова… Я хорошо понимаю… Черт побери! Это так трудно сказать…
— Говорите, господин Шлик.
— Господин пастор, перед вами человек, который чувствует себя попавшим в более затруднительное положение, чем кто-либо другой во всем Рейнском союзе.
— В затруднительное положение? Как так? — спросил пастор, а Лизхен, задыхаясь, глотала слова капрала по мере того, как тот их произносил.
— Я сказал вам недавно, — продолжал Шлик, — что ожидаю новых сведений.
— Да.
— Так вот, вернувшись домой, я их нашел.
Затем, подойдя к пастору, он проговорил:
— Кажется, что тот, кого мы разыскиваем, гораздо более опасный человек, чем мы думали.
— Боже мой! — прошептала Лизхен. — Значит, еще не все кончено?
— Более опасный, чем вы думали? — повторил старик.
— Настолько опасный, что его голова, господин Вальдек, оценена…
Лизхен бросила быстрый взгляд на комнату сестры, но капрал перехватил даже этот мимолетный взгляд Лизхен.
«Очень хорошо, — сказал он про себя, — значит, наш парень еще не ушел!»
— … оценена? — спросил пастор, помнивший о слабости капрала Шлика к деньгам и понявший, что борьба снова начинается.
— В две тысячи талеров всего лишь, господин Вальдек.
— И что же? — сказал пастор, давая таким образом капралу свободно высказаться.
— А то, что тот, кто его схватит, получит неплохой куш — вот что я говорю.
Лизхен, мертвенно-бледная, обменялась взглядом, полным ужаса, со своим отцом.
— Не считая повышения в чине, — добавил капрал.
— Повышения в чине? — повторил пастор.
— Конечно! Вы отлично понимаете, господин Вальдек: если заговорщика арестует капрал — он станет вахмистром, если это будет вахмистр — он станет младшим лейтенантом; а между тем, так как того непременно поймают…
— Шлик, что вы такое говорите? — воскликнул пастор.
— Я говорю, что его непременно поймают, господин Вальдек, если не здесь, то где-нибудь недалеко… И я вернулся, чтобы сделать вам одно предложение, справедливость которого вы поймете.
— Какое предложение?
— Так вот, мне кажется, что лучше я получу эту премию и повышение, чем кто-нибудь другой.
— Несчастный! — воскликнул пастор.
Лизхен, не проронив ни слова, протянула обе руки к капралу.
— Проклятие! — продолжал Шлик. — Я жандарм, господин пастор, а две тысячи талеров — это мое жалованье за два года.
— О!.. И вы господин Шлик, столь великодушный только что, за такую жалкую сумму…
— Черт побери! Господин Вальдек, что вы говорите! Две тысячи талеров — это не жалкая сумма, а в те времена, когда я рассказывал свои истории начальнику главного штаба, я часто рисковал своей головой за пять сотен!
— Но, несчастный! — воскликнул пастор. — Этот человек, голова которого оценена, один из ваших бывших братьев по оружию!
— Я это отлично помню, — сказал, почесывая ухо, Шлик, — и это меня огорчает.
Лизхен несколько воспряла духом.
— И вы, Шлик, хладнокровно позволите его расстрелять?
Девушка почувствовала, как ее охватила дрожь.
— Черт возьми, господин Вальдек! Я в полном отчаянии! — ответил капрал. — Но что вы хотите? Сейчас деньги — вещь редкая, и, поймите меня, если надо подняться лишь на двенадцать ступенек, чтобы на тринадцатой подобрать мешок с двумя тысячами талеров… черт! это очень заманчиво!
И при этих словах жандарм, чтобы не оставить никаких сомнений у пастора, бросил взгляд на дверь комнаты второго этажа.
— О! Вы, господин Шлик, вы такой честный человек, — прошептала Лизхен.
— Вот именно, фрейлейн, — сказал Шлик, прервав ее на полуслове, — и остаюсь честным человеком, поскольку я жандарм, а мой долг арестовывать людей в случае необходимости.
— О! Даже жандарм вроде вас имеет сердце! — воскликнула девушка.
— Да, конечно, у меня есть сердце, фрейлейн Лизхен, но в то же время у меня есть жена, которую надо кормить, и дочь-невеста: не выдают же девушку замуж без приданого, вы это знаете, господин Вальдек, вы ведь во всем себе отказываете, чтобы собрать приданое для фрейлейн Лизхен; так вот, эти две тысячи талеров будут приданым для моей дочери!
— Вы забываете, господин Шлик, что часть этой суммы отойдет вашим товарищам.
— Ни в коем случае; в предписании великого герцога говорится: «Тому, кто арестует…» А между тем мои товарищи легли спать и я поостерегусь будить их! А так как я один задержу заговорщика, вся премия достанется мне одному.
— Отец мой, — прошептала Лизхен на ухо пастора, — я никогда не выйду замуж!
Пастор посмотрел на свою дочь с глубокой нежностью.
— И ты еще говоришь, что не любишь его! — прошептал он.
Затем он обернулся к жандарму:
— Послушайте, Шлик.
— Слушаю, господин пастор, но разрешите мне, пока я вас слушаю, не спускать глаз с этой двери. (И он обернулся к двери комнаты Маргариты.) — Вот так, теперь я вас внимательно слушаю.
— Вы сожалеете о том, что должны сделать, не так ли? — спросил его пастор.
— Я в отчаянии, — ответил капрал.
— И не с легкой душой обрекаете вы на смерть этого человека, вашего бывшего соратника, брата по оружию?
— Я никогда не утешусь, господин пастор, никогда!
— Так что, если вы заработаете эти две тысячи талеров, но не станете арестовывать этого несчастного изгнанника…
— За жалость не платят, господин пастор.
— Иногда, господин Шлик.
— Кто же?
— Те, для кого жалость не только добродетель, но и долг.
— Отец мой! — радостно воскликнула девушка.
— Если, например, я дал бы вам две тысячи талеров?
— Вы?
— Да, я, чтобы спасти жизнь этого человека.
— Остается продвижение по службе, господин Вальдек.
— Но это продвижение не обязательно состоится!
— Хорошо, господин Вальдек, слово чести, тогда, поскольку я тоже со своей стороны хочу чем-нибудь пожертвовать, я жертвую продвижением по службе.
— И дадите скрыться человеку, которого вы преследуете?
— Иначе говоря, — подхватил, улыбаясь, жандарм, — если бы вы мне дали две тысячи талеров, господин Вальдек, это было бы так прекрасно с вашей стороны и я был бы так глубоко восхищен этим поступком, что вам осталось бы лишь указать мне, в какую сторону повернуть голову и сказать, на сколько времени надо закрыть глаза!
— Дитя мое! — сказал пастор Лизхен. — Возьми этот ключ… Ты знаешь, где лежат деньги.
— Отец! О отец! — воскликнула девушка, целуя руку пастору.
