На десерт Мари подала вкуснейший пирог со сливами, купленный на ярмарке в аббатстве. Адриан предложил «отметить как следует» решение Поля и попросил Камиллу принести из погребка бутылку шампанского.
Девочка была очень рада, что все так хорошо закончилось, и не заставила себя просить дважды. Она выскочила из кухни. Мелина сорвалась следом за приемной сестрой, но у нее была другая забота — поскорее вернуться к своему щенку. Ужин показался ей бесконечно долгим.
— Юкки! Юкки, ты где?
Щенок перевернулся на спинку и радостно затявкал. Мелина подхватила его на руки и стала гладить.
— Испачкаешь платье! — предупредила сестренку Камилла. — И он сделал лужицу! Скорее берись за ведро и тряпку!
Мелина кивнула. Она была так счастлива, что у нее теперь есть Юкки, что такая мелочь не могла ее расстроить.
Прессиньяк, 20 августа 1948 года
Поль ждал своих родственников на пороге дома в «Бори». Он был в рубашке, волосы его трепал свежий утренний ветерок. При виде сына Мари затрепетала. Ей вдруг подумалось, что в этом доме под рыжей черепичной крышей, на чердаке которого ей пришлось спать несколько месяцев, происходит нечто необыкновенное. Прошлое и будущее встретились здесь перед ее изумленным взором! Ей показалось, что не Поль, а Жак, муж Нанетт, порядочный и надежный, правда, малоразговорчивый, стоит на пороге своего дома. Внезапно Мари ощутила бремя прожитых лет, чего раньше с ней не бывало. Она почувствовала себя постаревшей, в душе проснулись воспоминания обо всех пережитых потерях и горестях. Как давно ей было двадцать, когда она, жизнерадостная и полная сил, только открывала для себя жизнь…
Камилла и Мелина наперегонки бросились к Полю. Юкки несся следом и лаял своим еще слабеньким голоском.
Зеленые лимузенские просторы, казалось, дремали под жарким августовским солнцем. Плодородная земля, отдавшая людям вдоволь сена для скота, пшеницы, ржи и кукурузы, с нетерпением ждала осенних дождей. Но прежде она наделит всех еще и прекрасным виноградом, и каштанами, и дровами на зиму…
Адриан почувствовал, как рука Мари дрогнула в его руке, и внимательно посмотрел на жену. Взгляд ее был устремлен вдаль. Он слишком хорошо знал супругу, чтобы не догадаться, какие эмоции ее обуревают. Адриан нежно приобнял Мари.
— Ты в порядке, дорогая?
— О Адриан, у меня такое чувство, словно я вернулась в прошлое! Посмотри на этот колодец! Сколько воды я из него вычерпала! А лавка под окном сломалась! И загородка для кур тоже развалилась!
Лизон и Венсан шли за ними следом, поддерживая под руки Нанетт. Одетая в черное, старушка с трудом пробиралась через густую траву, которой зарос двор, не переставая ворчать:
— Ну, что я говорила? Надо тебе поскорее очистить двор от бурьяна, мой мальчик! Во времена твоего деда Жака тут пырей не рос, а крапива — тем более!
— Конечно очищу, ба! Ну, осталось всего пару шагов! — подбадривал ее Поль.
Из дома вышла Лора в широком голубом фартуке. Волосы она убрала под платок. Маленькую Люси она оставила у своих родителей, которые жили на выезде из поселка, в полукилометре от «Бори».
— Всем здравствуйте! — звонко воскликнула она и улыбнулась. — Я успела подмести в доме к вашему приходу!
Мари не могла не заметить, какой довольной выглядит невестка.
— Здравствуй, Лора! Нечасто тебя увидишь такой веселой! — сказала она шутливым тоном. — Во всем виноват свежий деревенский воздух, готова поспорить!
— Конечно! — отозвалась невестка. — Сказать правду, я так счастлива! Нам с Полем здесь будет хорошо! Лизон, а где твои малыши?
— Я оставила их с Луизой. У моей свекрови настоящий талант — с ней они всегда послушны, как овечки! И там, наверху, сейчас прохладнее…
Услышав это «там, наверху», Мари улыбнулась. Обе молодые женщины вошли в дом следом за Полем, а бывшая сирота из «Волчьего Леса» обернулась и посмотрела на вершину холма, где виднелся большой особняк в обрамлении зелени парка — «Бори». У одной из стен дома высилась огромная ель.
Мари долго любовалась домом, потом, сжав руку Адриана, сказала:
— Странно, но, когда мне было тринадцать, я говорила так же, как и Лизон сейчас. Я жила у Нанетт, но по двадцать раз на день смотрела на «Бори», стоящий «там, наверху». Больше всего мне нравилось, когда в доме загорались окна. Как я мечтала попасть в этот прекрасный дом, который, как мне представлялось, был наполнен тысячей чудес! Однажды мое желание исполнилось. Я попала туда, но в качестве служанки. И стала жалеть о жизни «внизу», на ферме. Я так скучала по Нанетт, по Пьеру! Ах, прости меня, но это все в прошлом… Тогда я любила его как брата. Он был так добр ко мне!
Адриан прошептал растроганно:
— Не надо извиняться, дорогая! Пьер — твоя первая любовь, и ты никогда не сможешь забыть его, тем более что он — отец твоих детей. Лизон и Поль хорошо его помнят. Ты только посмотри на Поля! Я уверен, его тяга к земле родом из детства, он видел, с какой любовью трудился его отец. Но давай все же переменим тему, дорогая. Не хочу видеть тебя грустной! У нас ведь небольшие каникулы, верно? И когда я вижу тебя в легком платье на фоне голубого неба, мне хочется схватить тебя за руку и увести в лес, где кроме нас никого не будет…
С этими словами Адриан отпустил руку Мари и обнял ее. Губы его замерли в ложбинке на шее жены, руки сжали ее талию, потом скользнули чуть ниже… Дыхание Мари участилось. Закрыв глаза, она наслаждалась тем, что желанна, но… в доме ее ждал сын и мог появиться на пороге в любую минуту. Она со вздохом высвободилась из объятий Адриана. Щеки ее порозовели, глаза сияли. Она схватила мужа за руку и повлекла за собой.
— Жаль, что у нас нет времени! — шепнула она ему на ухо. — Идем скорее в дом! Лора, наверное, недоумевает, где мы, а Поль может подумать, что я боюсь запачкаться!
Сложив руки на животе, взволнованная Нанетт со слезами на глазах осматривала жилище, некогда служившее ей домом.
— Боже мой, двадцать лет прошло, как я уехала отсюда! Quau malur![10] На стенах паутина, везде сырость!
Поль кивнул. Он тоже недоумевал, почему после отъезда Жака и Нанетт никто не захотел взять ферму в аренду. От земляного пола кое-где исходил неприятный запах, и это свидетельствовало о том, что в дом захаживали дикие животные.
Мари сморщила нос и указала на окно:
— Стекол в рамах давно нет, так что животные забирались в дом через окно. Нужно будет положить на пол плитку. Господи, сколько предстоит сделать, прежде чем в этом доме можно будет жить!
— А обстановка? Куда делась обстановка? — снова запричитала Нанетт. — В этом углу стояла наша кровать. А тут, у стены, — сундук. Я увезла с собой наши настенные часы, но мебель… Мебель мне пришлось оставить, хотя у меня сердце кровью обливалось. Помнишь, Мари, как ты садилась на ларь, что стоял в том углу…
— Наверное, Макарий раздал все, бабушка, — предположила Лизон.
— О, этот мерзавец мог, конечно! Вышвырнул нас из собственного дома…
Старушка, качая головой, подошла к печке. Ее деревянный колпак потемнел от многолетней службы.
— Вот несчастье на мою голову! А ведь здесь мы спали с моим Жаком. А здесь ели суп за нашим столом! А потом садились поближе к печке и разговаривали… Это были хорошие времена, что ни говори! А мои малыши, те, что спят на кладбище, они все родились в этом доме. Бедненькие! Как я за ними плакала! Но счастье, что у меня остался мой Пьер! Он оказался крепким мальчишкой.
Последние несколько лет Нанетт не вспоминала о своих детях, умерших у нее на руках. Одну из дочерей она назвала Элиза… В память о ней Мари дала это имя своей старшей дочери, которую в семье называли не иначе как Лизон.
Сочувствуя Нанетт, Мари подошла к ней, поцеловала и сказала ласково:
— Нан, милая, тебе не следовало приезжать!
— Как это? Я очень хотела приехать! Чтобы порадовать моего Поля!
Уголки губ старушки горестно опустились, она отвернулась и стала смотреть на то место, где когда-то стоял шкаф для одежды. Поль понял, что бабушка плачет. С Нанетт это случалось крайне редко, и он расстроился. Он так радовался приезду своей «бабушки Нан», думал, что ей будет приятно увидеть свой прежний дом… Но все получилось с точностью до наоборот — Нанетт так огорчилась, что не смогла сдержать слезы. Поль чувствовал себя виноватым.
