Читаем без скачивания Химеры Хемингуэя - Джонатон Китс

— Если ты ненавидишь сентиментальность…

— Я ненавижу твою сентиментальность по отношению к ней. В нынешнем состоянии она — обуза и помеха: твой брак с ней обанкротит тебя, если она не напишет новую книгу, аванс за которую ты уже потратил. В банкротстве нет ничего романтичного, Саймон. И уж конечно нет ничего романтичного в твоей упрямой привязанности к этой сумасшедшей.

— Но она…

— Совершенно не важно, кем она была до того, как ты связал себя обязательствами, Саймон. Даже Ф. Скотт Фицджералд был жалок, когда тосковал по жене, которую сам и упрятал.[52]

— По-твоему, я жалок?

— Да, дорогой. Если популярная пресса уже называет роман Анастасии случайным…

— Только желтая пресса.

— Это и есть популярная пресса. И, если откровенно, — она встала, — не удивлюсь, если они окажутся правы. Бросила колледж, не способна даже прилично одеваться — и вдруг года не прошло, а она уже замужем за видным арт-дилером и принята в обществе, будто по праву рождения.

— Полторы недели назад ты рвалась с ней на Американскую книжную премию. Прошло десять дней, Жанель. Ей нужно дать время прийти в себя после шока.

— Барни Оксбау не бывал в психушке, хотя получил Нобеля.

— Согласен, это не лучшее положение дел, и прогнозы медиков не самые обнадеживающие, но нужно дать моей жене шанс, хотя бы ненадолго.

— Потому что ты до сих пор влюблен в нее?

— И потому что ты до сих пор влюблена в…

— Сейчас я остаюсь, чтобы защитить мои инвестиции, — но не более того.

И, захлопнув за собой дверь его кабинета, она ушла.

Не то чтобы эта их беседа хоть как-то отразилась на отталкивающем лице Жанель, когда мы встретились с ней в вестибюле галереи Саймона.

— Какой приятный сюрприз, — сказала она.

— Сколько лет, сколько зим, — согласился я.

— Кажется, мы не виделись по меньшей мере…

— А зря. Мишель всегда с удовольствием…

— Как Мишель?

— Хорошо. А… ты?

— Занята, как всегда.

— Продаешь последние литературные достижения?

— Боюсь, что нет. Не знаю, что бы делал Саймон, не будь у него нас двоих, чтобы заботиться о его делах. — Она улыбнулась.

— Я действительно не против присматривать за Анастасией.

— Ты хороший друг, Джонатон. Сейчас, когда она настолько безнадежна.

— Возможно, она…

— Надеюсь, ты не собираешься внушать это Саймону.

— Что внушать?

— Свои соображения по поводу ее выздоровления. Я пытаюсь помочь тебе. Если Саймон поймет серьезность ее положения, его стабильность, он сможет наконец решить, что для него лучше… и, подозреваю, его решение всех нас осчастливит.

— Кроме Мишель, пожалуй.

— Мишель взрослый человек. — Она пожала плечами. — Передашь ей мои наилучшие пожелания?

— Я уверен, она будет вне себя от счастья. Думаю… надеюсь… Лифт приехал.

Шесть этажей вверх. Двери открылись перед словом «ПИГМАЛИОН», глянцевыми буквами по белой матовой стене фойе. Теперь галерея Саймона занимала весь этаж, раза в три больше места, чем раньше, — пожалуй, хватило бы и для автосалона.

Я нашел его в центре комнаты — он любовался пустой стеной. Я сказал, что мне нужен ключ от его квартиры.

— Как моя жена? — спросил он. — Ты с ней сегодня виделся?

— По-моему, я вижусь с ней каждый день.

— Хорошо. Я это ценю, ты знаешь. Сам делал бы то же самое, не будь у меня галереи. Я тебе завидую.

Он провел меня к себе: кабинет расширили настолько, что помещался стол для заседаний, поставленный туда, судя по всему, для переговоров с клиентами, а пока используемый для сортировки корреспонденции. Я сел перед исходящими счетами-фактурами: кипы бумаг, на некоторых суммы в десять тысяч и более, аж годичной давности. Саймон сел в другом конце стола, у входящих счетов-фактур, особо срочные размечены красным и желтым, большая часть — в нераспечатанных конвертах. Саймон вскрывал их, не просматривая, широким ножом из слоновой кости для разрезания бумаги.

— Анастасии лучше? — спросил он.

— Боюсь, что нет. — Я слышал, как говорю словами Жанель, наблюдал, как следую ее логике. — С Анастасией все по-прежнему. Думаю, нам важно быть честными друг с другом: я не знаю, станет ли ей когда-нибудь лучше.

— Разве она не хочет уехать оттуда? Вернуться домой, ко мне, где она сможет писать свои книги?

— А что ты будешь делать, если она не станет писать?

— Представить не могу. Это как спрашивать: «Что, если Халцедони Боулз больше не напишет ни одной картины?» Только смерть может сломить художника такого масштаба. Просто Анастасия в шоке, до встречи со мной она никогда не понимала своего таланта. Если бы она только начала свой роман обо мне…

— Я с ней работаю.

— Ты ее единственная надежда.

— И ей лучше видеть меня одного.

— Жанель тоже так считает. — Саймон отложил нож. Он вскрыл все счета, лежавшие перед ним. — Ты говорил с ней в последнее время?

— Только мимоходом.

— По-моему, болезнь Анастасии сказывается на Жанель больше, чем она готова признать. Они были очень близки. Как будто… — Саймон напрягся, пытаясь понять кого-то, кроме себя. — …как будто она чувствует, что моя жена ее предала.

— Мишель чувствует то же самое. Я не говорю с ней о Стэси. Она думает, что в основном сижу в Лиланде, провожу исследования для новой книги.

— Но концепция «Пожизненного предложения»…

— Я знаю, Саймон. Но для Мишель лучше, если она верит в то, во что хочет верить. У нее не слишком богатое воображение.

— Тебе повезло с Мишель. Она благоразумна. Я даже думаю иногда, не лучше ли мне было бы с ней, чем с моей женой.

— А кто так не думает?

— Верно. Я знал, что ты поймешь. — Он снова взял нож и принялся чистить ногти. — Кто из нас хоть раз не думал, какой могла быть жизнь, поступи мы по-другому, окажись в состоянии хоть что-то предвидеть или делать выводы, оглядываясь назад? Ты мудро поступил, сойдясь с Мишель. Как только ты на ней женишься, эту часть жизни можно будет отложить в сторону и забыть. Тебе всегда было так сложно с девочками, еще в детском саду, я не верил, что ты себе кого-нибудь найдешь.

— В детском саду? — Я взял пару счетов, чтобы прикрыть разливающийся румянец. — По-моему, мы все же были слишком молоды…

— Уверенности в себе — вот чего тебе не хватает.

— Отсюда и Мишель.

— Я же говорю, для тебя Мишель — то, что надо. С ней ты справишься.

— Тебе не кажется, что это как-то безрадостно? Тебе не кажется, что это может стать проблемой?

— Ты бы предпочел жениться на сумасшедшей? Ты понятия не имеешь, что это такое — когда в любой момент может случиться все, что угодно. То по ней все сходят с ума, то она сама в психушке. Я могу на нее положительно влиять, но всему есть пределы. Я могу вдохновить ее на великую литературу, но не могу сам за нее писать. Никто не может. У Анастасии неважная семья. Они католики, а ее отца толком не было рядом, пока она росла. Геолог, вечно в разъездах. Я ему не доверяю. Естественно, мать поприличней, хотя бы росла при каких-то деньгах и ответственности, но Анастасия бунтовала против нее, вместо того чтобы чему-то научиться.

— По-твоему, ей лучше было бы управлять магазином спорттоваров в Коннектикуте?

Саймон покосился на меня, потом его взгляд снова уперся в ногти.

— Иногда я забываю, что ты знаешь об Анастасии практически столько же, сколько и я. Впрочем, потому мы с тобой сейчас и говорим, да? Ты настоящий друг, сам знаешь.

— Но ты так и не ответил…

— Разумеется, мне бы не хотелось, чтобы она оставалась в Коннектикуте, где я бы никогда ее не встретил. Она моя жена, Джонатон. Я люблю ее. Я бы изменил некоторые вещи, если бы мог. Хотя даже заставить ее бросить курить удалось только на несколько месяцев. На какое-то время она действительно стала получше, согласись? Но многие вещи, например макияж и одежду, она бросила, а какие-то, типа этой диеты, зашли слишком далеко.

— Какой диеты?

— Жанель думала, моей жене стоит слегка сбросить вес, фунтов пять, тогда, перед свадьбой. Просто чтобы платье лучше сидело. Вот мы и посадили ее на короткую недельную программу, обычную диету. Кажется, называется «Голодовка», потому что всю неделю буквально ничего не ешь. Мы не знали, что она продолжает ее соблюдать. Она странная девочка, Джонатон, так хочет мне угодить и в такой растерянности от того, что не знает как. Никогда не думал, что у меня будут дети, но в Анастасии есть что-то от ребенка. Я чувствую ответственность за свою жену. Поэтому я так ценю все, что ты делаешь. Ты сегодня еще увидишься с ней?

— Пожалуй. Уже поздно.

— И она хочет, чтобы ты принес ей что-то из дома?

— Кое-какие письменные…