Франсина заговорила о месячном отпуске, чтобы поехать с сыном в горы.
Зал понемногу пустел. Было уже полчетвертого. Селита сидела за столиком в одиночестве, ни о чем не думала, рассеянно поглядывая на Мари-Лу, которая зевала, в то время как сидящий с ней за столиком седовласый мужчина непрестанно что-то говорил, усиленно тиская ее бедро.
В какой-то момент начал ненадолго гаснуть свет, это случалось иногда, когда была гроза в горах.
Несколько минут спустя зазвонил телефон около кассы, и Алиса взяла трубку. Поначалу она, кажется, не могла из-за громкой музыки разобрать, что ей говорили, потом бросила взгляд в сторону входной двери. Ее слов не было слышно, особенно Селите, которая сидела рядом с оркестром. Она видела, что Алиса как-то неуверенно поднялась и задумалась, затем подошла в конце концов к Людо и шепнула ему что-то.
Людо, нахмурившись, посмотрел по очереди на хозяина и на Селиту, в то время как Алиса, согнувшись через стойку, разговаривала с братом, которого подозвала, сделав ему знак рукой.
Селита не двигалась, затаила дыхание, стараясь не пропустить ничего из того, что происходило. А когда увидела, как хозяин выскочил на улицу, не надев шляпы, не сказав никому ни слова, почувствовала, что у нее похолодели руки.
Ее взгляд, по-видимому, был настолько красноречив, что сквозь толпу, шум и ленты серпантина, свисающие с потолка, Людо понял ее немой вопрос и ответил утвердительно, затем схватил бутылку коньяку и налил себе полный стакан.
Мадам Флоранс умерла.
Глава третья
Ночью была сильная гроза, сейчас воздух стал чистым и настолько прозрачным, что были заметны самые маленькие беленькие домики в горах. Они отчетливо вырисовывались как на стереоскопическом снимке. Ранним утром некоторые жители высокой части города могли даже видеть горные вершины Корсики, которые явственно различались на фоне неба и моря, слитых в едином темно-голубом цвете.
Без четверти десять было уже жарко, улицы заливал яркий солнечный свет. По бульвару Карно спускались какие-то женщины в шортах. Она направлялись к рынку и с любопытством поглядывали на небольшие кучки людей, стоявших в тени платанов с таким видом, будто вот-вот должно было что-то произойти. И только поравнявшись с домом № 57, женщины обнаружили черную драпировку с бахромой и серебристыми вкраплениями. Некоторые перекрестились.
Среди ожидавших преобладали мужчины. Это были владельцы кабаре и баров Жуан Ле-Пена, Сен-Тропеза, Тулона и Марселя. Большинству из них было явно не по себе, ибо они не привыкли вставать так рано. Некоторые лица казались знакомыми, их можно было видеть в газетах в разделе происшествий.
Селита вышла вместе с Мари-Лу и Франсиной, на тротуаре они подошли к Людо, Жюлю и Джианини.
— Вы уже поднимались?
Людо кивнул, и девушки, в свою очередь, вошли в дом, как это делал каждый из приходящих, прежде чем спуститься и ждать на улице. Они поднялись по лестнице, остановились, чуть задохнувшись, на третьем этаже, около двери. Квадратная сумка Селиты была довольно тяжелой, по величине она не уступала сумке мадам Флоранс. Ее размеры были вызваны как бы профессиональной необходимостью: в тех случаях, когда она не возвращалась ночевать к себе на площадь Командант Мария, можно было положить туда разные туалетные принадлежности и даже необходимое ночное белье.
Поскольку она остановилась в нерешительности, Мари-Лу подтолкнула ее, и они оказались в коридоре, освещенном только занавешенной лампочкой. Пахло теплым воском и цветами.
В спальне не было больше видно окон, они были затянуты черным кретоном, не было никаких следов ни кровати, ни зеркального шкафа. В центре находилось какое-то возвышение, покрытое тканью, — возможно, это был узкий стол в стиле Генриха II из столовой, на нем стоял дубовый гроб с тяжелыми серебряными украшениями.
Каждая по очереди обмакивала веточку самшита в святую воду и чертила ею крест в воздухе. Потом они замерли как для молитвы и шевелили губами, не решаясь смотреть вокруг.
Несколько темных силуэтов вырисовывались в неровном свете свечи: месье Леон, его сестра Алиса, какой-то мужчина, очевидно ее муж, две неизвестные женщины и маленькая сморщенная старушка, по виду из тех, что сдают напрокат стулья в церкви.
Мадо нигде не было видно. Никто не знал, будет ли она присутствовать на похоронах. Выходя, девушки коснулись руки Леона, пробормотав что-то нечленораздельное в качестве соболезнования, и с некоторым изумлением вновь обнаружили яркий свет и услышали обычные шумы улицы.
Мари-Лу и Франсина, которые ни о чем не догадывались, очень удивились, когда Селита сказала им:
— Я скоро вернусь.
Они увидели, что она быстрым шагом направилась на угол и скрылась в кафе.
— Что с ней?
— Не знаю, — ответила Мари-Лу. — В течение этих двух дней у нее беспрерывно меняется настроение: то она плачет, то вдруг смеется злобным смехом, то замыкается в мрачном молчании.
Франсина вздохнула:
— Она всегда была комедианткой.
Встревожились бы они еще больше, если бы увидели, что Селита поспешно выпила два стакана коньяку, настороженно посматривая на улицу?
На следующий день после смерти мадам Флоранс, около четырех часов дня, раздался телефонный звонок. Трубку сняла Селита, а Мари-Лу продолжала есть, ибо они только что сели за стол.
— Да, это я… — сказала она удивленно.
На другом конце провода голос, который ей был незнаком, произнес таинственно:
— Говорит мадемуазель Мотта. Вы помните меня?
— Нет.
— Вы меня видели вчера. Я медсестра, которая ухаживала за мадам Турмэр. Вы одна?
Немного подумав, Селита ответила:
— Да.
— Я должна передать вам одно поручение. Незадолго до смерти мадам Турмэр прошептала: «Скажите Селите, что я рассчитываю на нее…» Когда я попросила уточнить, мадам добавила: «Скажите ей только это, и она поймет». Вот я вам и передаю это поручение. Полагаю, что должна была это сделать.
Медсестра повесила трубку. Селита никак не отреагировала на вопросительный взгляд Мари-Лу и только десять минут спустя воскликнула как бы в ответ на мучившую ее все это время мысль:
— Нет, это просто смешно!
— Ты о чем?
— Да ни о чем. Ты все равно не поймешь, да и как бы то ни было, уже слишком поздно.
— Что поздно?
— Ничего, бедняжка Мари-Лу. Ты не беспокойся, все будет хорошо!
Начиная с этого момента Селита приняла таинственный вид. Порой пристально смотрела прямо перед собой, как если бы видела что-то, чего не видели другие, и тогда казалось, что она спит наяву.
Франсина была права: Селита всегда была комедианткой, не только с другими, но и сама с собой. А может быть, она испытывала потребность играть разные роли потому, что не могла перенести жизнь такой, какой она была в действительности.
Никто не подозревал, что танцовщица приняла важное решение. И то, что происходило сейчас в доме № 57 на бульваре Карно, затем торжественное отпевание с органом и ладаном в плохо освещенной церкви, похоронная процессия, пересекающая город, — все это было лишь прологом к развязке, которую втайне от всех задумала Селита, полагая, что возможна только эта развязка, и никакая другая.
Догадывалась ли мадам Флоранс, что ее послание придет слишком поздно? Селита держала себя в руках так долго, как могла. Когда она давала пощечину Леону на улице в присутствии Эмиля, тогда еще положение можно было спасти. Теперь уже это невозможно.
Он не должен был произносить некоторые слова. За дверь он ее не выставил, но в этом проявилось его презрение в самой невыносимой для нее форме, ибо если он не давал себе труда гнать ее прочь, то только потому, что убежден: она в конце концов уйдет сама. Впрочем, кто знает? Может, он ничего не имел против того, чтобы она, оставаясь пока в «Монико», полюбовалась всласть своим поражением.
Леону, несомненно, когда-нибудь наскучит Мадо, во что, казалось, верила Флоранс, или же, как считал Людо, Мадо сама покинет его, чтобы подняться выше при первой же возможности. Но до того пройдет несколько месяцев, в лучшем случае несколько недель, и какова бы ни была развязка, Леон только еще сильнее возненавидит Селиту.
На него она злилась больше всего из-за того, что ей зря пришлось унижаться, чтобы привязать его к себе, а он презирал ее за это, не замечая, что Мадо вела с ним гораздо более отвратительную игру.
Отомстить Селита решила именно Мадо, ибо была убеждена, что это будет лучшим способом причинить ему боль, заставить его долго страдать. Этим она вынудит Леона сохранить о себе воспоминания на всю жизнь.
Селита знала, что, если она расскажет о том, что собирается совершить, никто не сочтет ее способной на это, даже Мари-Лу, которая живет с ней вместе.
