— Не знаю, месье.
— Но ведь в такой час их здесь не очень много?
— Двое или трое. Иногда они засиживаются допоздна. Как ваше имя?
— Ален Пуато.
— Вы женаты, да?
— Женат.
— А жена ваша брюнетка, небольшого роста, в подбитом мехом плаще?
— Да, да.
— Значит, вас вызывал помощник комиссара Румань.
— Он у вас недавно?
— Что вы. Он служит здесь больше двадцати лет, но в сыскную полицию действительно перешел не так давно.
— Моя жена у него в кабинете?
— Не могу знать, месье.
— А она когда приехала? В котором часу?
— Затрудняюсь сказать.
— Вы ее видели?
— Кажется, видел.
— Она была одна?
— Простите, месье, но я и так уже наговорил много лишнего.
Ален отошел, оскорбленный и вместе с тем обеспокоенный. Его заставляют ждать. С ним обходятся, как с обычным посетителем. Какие дела могут быть у Мур-Мур на набережной Орфевр? И что это за история с пистолетом? Почему его не оказалось в ящике? Оружие! Его и оружием-то не назовешь. Бандиты бы над ним посмеялись. Калибр 6,35 мм — детская игрушка.
Он его не покупал. Ему дал приятель Боб Демари.
«С тех пор как сынишка научился ходить, я предпочитаю, чтобы этой штуки не было в квартире».
Да, лет пять или шесть назад. Никак не меньше. За эти годы у Демари появились еще двое ребят.
— Но что же все-таки натворила?..
— Месье Пуато! — На другом конце коридора показался приехавший с ним молодой инспектор и поманил его. Ален быстро зашагал к кабинету. — Войдите, пожалуйста…
Помощник комиссара, мужчина лет сорока с утомленным лицом, протянул Алену руку и снова сел. Они были одни. Инспектор в кабинет не вошел.
— Раздевайтесь, месье Пуато, и садитесь. Мне сообщили, что у вас исчез пистолет?
— Да, я не нашел его на обычном месте.
— Не этот ли?
И помощник комиссара положил на стол браунинг вороненой стали; Ален взял пистолет.
— Да, кажется, он, очень похож.
— На вашем никаких опознавательных знаков не было?
— По правде сказать, я его никогда не рассматривал. И никогда им не пользовался, даже за городом не пробовал.
— Ваша жена, конечно, знала о его существовании?
— Безусловно.
Ален вдруг подумал, он ли это действительно сидит здесь и покорно отвечает на нелепые вопросы. Ведь он, черт возьми, Ален Пуато. Его знает весь Париж. Он руководит одним из наиболее популярных во Франции еженедельников и собирается издавать другой, новый журнал. Кроме того, вот уже полгода, как он занимается выпуском пластинок, о которых каждый день говорят по радио.
Его не только не заставляют дожидаться в приемных — он на «ты» по крайней мере с четырьмя министрами, и ему случалось у них обедать, а иной раз и они сами считали за честь приехать к нему на завтрак в его загородный дом.
Нужно возмутиться, сбросить с себя эту тупую апатию!
— Не объясните ли вы, наконец, что все это значит?
Комиссар посмотрел на него скучающими, усталыми глазами.
— Потерпите немного, месье Пуато. Не думайте, что мне это доставляет удовольствие. У меня был трудный день. Я уже думал, вот-вот поеду домой, к жене и детям.
Он взглянул на черные мраморные часы, стоявшие на камине.
— Вы, вероятно, давно женаты, месье Пуато?
— Лет шесть. Нет, пожалуй, семь. Да еще два года до брака мы жили как муж с женой.
— У вас есть дети?
— Да, сын.
Полицейский опустил глаза, вычитывая что-то в лежавшем перед ним досье.
— Ему пять лет…
— У вас точные сведения.
— Он не живет с вами…
— Это уже менее точно.
— То есть?
— У нас в Париже квартира, но мы по вечерам редко бываем дома. Настоящий наш дом в Сент-Илер-ля-Виль. Там у нас вилла, в лесу Рони, и каждую пятницу во второй половине дня мы туда уезжаем, а летом ездим почти каждый день и остаемся ночевать.
— Ясно. Вы, конечно, любите свою жену?
— Да, безусловно.
Он произнес это без страсти, без пафоса, как нечто само собой разумеющееся.
— И вам известна ее личная жизнь?
— Ее личная жизнь проходит со мной. Что же касается работы…
— Это-то я и имел в виду.
— Моя жена журналистка.
— Она печатается у вас в еженедельнике?
— Нет, она не ищет легких путей. Кроме того, наш еженедельник не подходит ей по профилю.
— В каких она отношениях со своей сестрой?
— С Адриеной? В самых хороших. Они приехали в Париж одна следом за другой. Сначала Мур-Мур, потом…
— Мур-Мур?
— Это я ее так окрестил. Киска, Мур-Мур. А теперь ее так зовут все наши друзья, все мои сотрудники. Когда ей понадобился псевдоним для статей, я посоветовал ей подписываться Жаклин Мурмур. Они с сестрой долго жили в одной комнате близ Сен-Жермен-де-Пре.
— Вы познакомились с ними обеими одновременно?
— Нет, сперва с Мур-Мур.
— Она не представила вас сестре?
— Представила, позднее. Через несколько месяцев. Если вы в курсе дела, к чему все эти вопросы? Думаю, мне бы уже не мешало узнать, что случилось с женой.
— С вашей женой — ничего.
Он произнес эти слова печально и утомленно.
— Тогда с кем же?
— С вашей свояченицей.
— Несчастный случай?
Его взгляд упал на пистолет, лежавший на письменном столе.
— Она?..
— Да, ее убили.
Ален не осмелился спросить кто. Им внезапно овладело какое-то странное, никогда прежде не испытанное состояние — оцепенение, внутренняя пустота. Мысли рассыпались — во всяком случае, в них отсутствовала логика. Он чувствовал, что его затягивает в бредовый, бессмысленный мир, где слова теряют привычное значение, а предметы — привычный облик.
— Ее убила ваша жена — сегодня днем, около пяти часов.
— Этого не может быть!
— Однако это правда.
— С чего вы взяли?
— Ваша жена сама призналась. Ее слова подтвердила няня, которая находилась в момент убийства в квартире.
— А мой зять?
— Он дает показания в соседней комнате.
— Где моя жена?
— Наверху. В следственном отделе уголовной полиции.
— Но почему она это сделала? Она вам сказала?
Ален внезапно вспыхнул и не решился взглянуть на помощника комиссара.
— Я надеялся, что на этот вопрос мне ответите вы.
Он не был ни грустен, ни подавлен, ни взволнован. И не возмущен. Но он как бы перестал быть самим собой, утратил себя. Да, он не существовал больше как личность. И ему хотелось ущипнуть себя, удостовериться, что это он, Ален Пуато, сидит здесь, а перед ним письменный стол красного дерева, зеленое кресло и усталое лицо комиссара. И как вообще здесь могла идти речь о Мур-Мур и об Адриене, у которой такое правильное, нежное лицо и большие светлые глаза под длинными трепещущими ресницами?
— Ничего не понимаю, — сказал он, встряхивая головой, словно хотел проснуться.
— Чего вы не понимаете?
— Что моя жена могла стрелять в свою сестру. Вы сказали, Адриена умерла?
— Почти сразу же.
Слово «почти» причинило ему боль, и он тупо уставился на лежавший перед ним браунинг. Значит, она еще жила после выстрела, жила несколько минут или несколько секунд. Что же делала в это время Мур-Мур? Стояла с пистолетом в руке и смотрела, как умирает сестра? Или пыталась оказать ей помощь?
— Она не делала попыток бежать?
— Нет. Мы застали вашу жену в комнате. Она стояла у окна, прижавшись лицом к стеклу, по которому хлестал холодный дождь.
— И что она сказала?
— Вздохнула и прошептала: «Наконец!»
— А Бобо?
— Кто это Бобо?
— Сын моей свояченицы. У нее двое детей — мальчик и девочка. Девочку зовут Нелли, и она очень похожа на мать.
— Няня отвела их на кухню и поручила заботам другой служанки, а сама попыталась оказать помощь умирающей.
Здесь что-то не так. Ведь комиссар сначала сказал, что Адриена умерла почти сразу же, а теперь он заявляет, что няня пыталась оказать ей помощь. Ален прекрасно знал квартиру на Университетской улице, на втором этаже старинного особняка. Высокие окна, потолок, расписанный одним из учеников Пуссена.
— Скажите, месье Пуато, в каких отношениях вы были с вашей свояченицей?
— В самых хороших.
— Прошу поточнее.
— А что бы это могло изменить?
— Насколько я понимаю, убийство произошло не из-за материальных соображений. Между сестрами были какие-нибудь денежные дела?
— Конечно, нет!
— Полагаю, что речь также не идет и о старой затаенной вражде между детьми, выросшими в одной семье, — такое иногда бывает.
— Что вы!
— Имейте в виду, что на преступления, совершенные из ревности, присяжные обычно смотрят сквозь пальцы…
Они взглянули друг на друга.
Комиссар, чье имя Ален уже успел забыть, даже и не притворялся, будто расставляет допрашиваемому каверзные ловушки. Он устал и с нескрываемой скукой задавал вопросы — в лоб.
