В 1982 году мне довелось тоже участвовать в военно-морском параде в Риге. Было это, правда, не на 7 ноября, а на день ВМФ. Ситуация была весьма схожей с той, в которой находился в 1975 году БПК «Сторожевой», так как после парада наш МПК-2, где я служил заместителем командира по политической части, должен был также встать в ремонт, правда не в родном Лиепайском 29-м СРЗ, а в Усть-Двинском. Помимо нас в параде участвовала пара катеров, базовый тральщик и подводная лодка. Так как мы были самым мощным кораблем этой «армады», нас объявили флагманом парада. Причем стояли мы за кормой подводной лодки на той же самой швартовой бочке напротив Рижского морского порта, где стоял семью годами ранее и мятежный БПК.
Перед приходом в Ригу мы месяц не вылазили из морей, а потому пребывание там оставило воспоминание праздника. На берегу мы, правда, почти не были, а больше любовались видами города в командирский перископ из ходовой рубки.
Замечу, что встретили нас в Риге достаточно настороженно. Начальник местного политотдела долго выспрашивал меня о том, сколько грубых проступков числится за нашим кораблем, и, вздыхая, просил не портить им дисциплинарную статистику. Так как мы были единственными «чужаками» среди кораблей парада, местный начпо звонил в политотдел Лиепайской базы и узнавал информацию относительно командира и меня. И хотя начальники нас охарактеризовали положительно, определенная подозрительность в отношении «чужаков» у местных начальников все равно осталась. Думаю, это был синдром «Сторожевого».
За день до парада на борт к нам прибыл начальник штаба местной бригады капитан 1-го ранга Ушаков (участник событий, связанных со «Сторожевым») и долго беседовал со мной, выспрашивая о взглядах на различные стороны нашего бытия. Память о Саблине крепко сидела в головах рижских начальников. На борту корабля Ушаков оставался до конца праздничных мероприятий.
Во время самого праздника у нас поднял флаг командир рижской бригады контр-адмирал Мальков. Прибыла и делегация ЦК компартии Латвии во паве с секретарем ЦК Горбуновым (будущим непримиримым борцом за свободную Латвию). Это уже в постсоветское время русский Горбунов в одночасье станет латышом Горбуновсом и начнет говорить по-русски с протяжным латышским акцентом. Тогда же он болтал без всякого акцента, хохотал над бесчисленными анекдотами Малькова да стаканами пил в кают-компании купленный нами с командиром вскладчину коньяк, произнося патриотичные тосты за ВМФ и Советский Союз.
С первого дня нашего пребывания до самого ухода находился у нас на борту и специально прибывший из Лиепаи особист. Вел он, правда, себя достаточно корректно и особых неудобств нам не причинял. Единственной претензией была та, что командир отказал ему в присутствии на распитии коньяка с прибывшим к нам на борт латвийским руководством. На что Гена Абрамов ему резонно ответил:
— Я хозяин на корабле и сам решаю, кого и куда мне приглашать!
На том вопрос был исчерпан.
У меня до сих пор хранится фотография со дня ВМФ 1982 года. Она—одно из напоминаний о далекой лейтенантской юности. С офицерами корабля мы стоим у кормового флагштока, за спинами вдалеке видны ишы рижских кирх. Все еще молоды и веселы: минер лейтенант Игнатьев, замполит лейтенант Шигин, командир корабля капитан 3-го ранга Абрамов, штурман старший лейтенант Лешинскис, начальник РТС лейтенант Браташев, механик капитан-лейтенант Михайлов. В центре нашей группы стоит и начнггаба Рижской бригады капитан 1-го ранга Ушаков. Никто еще не знает своей судьбы.
Пройдут годы, и Гена Абрамов, уже будучи оперативным дежурным Балтийского флота и капитаном 1-го ранга, в выходной день поедет на велосипеде на дачу и будет насмерть сбит машиной каких-то пьяных отморозков. Илмар Лешинскис изменит присяге и в 1992 году станет первым командующим ВМС Латвии, а затем и представителем прибалтийских государств в военно-морских структурах НАТО. У Браташева и Игнатьева служба не сложится. Первый переведется в учебный отряд, второй будет списан за пьянство в дивизион кораблей консервации, а командир БЧ-S Михайлов станет офицером особого отдела. Но на той старой фотографии мы все еще единое целое — офицерский состав МПК-2.
* * *
Однако вернемся к событиям 8 ноября 1975 года. В то время как большая часть экипажа «Сторожевого» ни о чем не подозревала, в недрах большого противолодочного корабля вовсю кипели страсти — исподволь шла вербовка будущих революционеров.
Уже перед самым началом мятежа усердный, но бестолковый Шейн едва не испортил все дело. Накануне решающих событий он позвал Саблина в ленкаюту, где начал излагать свои взгляды на организацию мятежа:
— Надо привлечь еще кого-нибудь, вдвоем нам не справиться!
Саблин к инициативе помощника отнеся отрицательно, но это революционного пыла у Шейна не убавило.
— Я уверен, что сумею убедить экипаж! — продолжал настаивать он.
Саблин опять ответил отрицательно. Но Шейн упорствовал.
— Кого хочешь конкретно? — не выдержал наконец Саблин.
— Предлагаю Бурова, Аверина, Манько и Лапенко.
— Ладно, — согласился Саблин, — Бурова можно привлечь, а остальные у меня доверия не вызывают.
«Саблин сказал мне, — продолжал свою исповедь на суде Шейн, — что он намечает взять власть на корабле 8 ноября, вечером, и что командир будет изолирован для его же пользы. После ужина в ленкаюту зашел мой друг матрос Буров. Я решил его посвятить в планы Саблина. Я от Бурова ничего не скрывал и рассказал ему о намерениях Саблина. Я хотел узнать, как Буров отнесется к программе Саблина. Буров выслушал мой рассказ и заявил: “Люблю такие заварухи”. Я Бурову сказал, что сам не знаю, прав ли Саблин, не является ли он шпионом. Тогда Буров испугался и сказал, что он пока подождет принимать свое решение до выявления реакции других членов экипажа корабля. Если другие поддержат Саблина, то и он это сделает».
В тот же вечер Шейн прослушал автобиографию и будущее выступление Саблина перед офицерами и мичманами, записанное на магнитной пленке. У него снова возникли сомнения. Он собрался поделиться ими с комсоргом БЧ-3 членом КПСС Авериным. Но прежде решил заинтриговать его, спросил, как тот смотрит на то, чтобы «поработать на органы Комитета государственной безопасности». Аверина это заинтересовало, и он ответил, что согласился бы «поработать». Вместе с тем довольно терпимо и даже с пониманием отнесся к тому, что возможна попытка «одного из офицеров захватить и угнать корабль».
На это Аверин ответил, что не стал бы «закладывать» этого офицера. Тогда Шейн более подробно изложил план и программу Саблина, и Аверин согласился поддержать их. Матросу Саливон-чику Шейн сообщил лишь то, что 8 ноября на корабле произойдут крупные события, и посоветовал держаться около него, Шейна. Потом был разговор с Манько и Лапенко. Причем последний безапелляционно заявил, что такие, как Саблин, просто ненужные люди. Правда, тут же смутился и даже как будто испугался. Шейн успокоил его, сказав, что этот разговор останется между ними.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
