на бои пришли, то ли другого парка в Москве не нашлось, где бы еще дождик вызвать.
«На засаду не похоже!» – подумал Ул, постоял еще немного и, убрав бинокль, сошел с моста. Он уже спускался по длинной, невероятно крутой лестнице, ведущей в парк, как вдруг увидел, что внизу его поджидает худощавая, прячущаяся в тени фигура.
Рука Ула метнулась к шнепперу, но тотчас отпустила рукоять. Он узнал Родиона.
– Привет, боец! – сказал Родион. – Никак драться собрался?
– С чего ты решил? – настороженно отозвался Ул.
– Да так. Лицо у тебя такое отчаянно-героическое. Мол, или мама мне новый телефон купит, или я кефир пить не буду! Да только думаю, не будешь ты сегодня драться.
– Почему нет?
– Берсерки схватили Афанасия. Фреда видела, как его в машину затолкали.
Ул моргнул.
– Зачем им Афанасий? – спросил он.
– На память. Кто-то на память магнитики собирает, а кто-то Афанасиев, – сказал Родион и потянул Ула в тень деревьев.
– Это из-за того письма. Помнишь, Вовчик письмо какое-то по дурости отправил? Вот и напросился, – сказал Ул, когда они уже шли по парку.
Родион что-то промычал. Он был деловитый, но вместе с тем и смягченный. Не тот Родион, которого Ул знал. Тот бы горел жаждой мести, а этот был задумчив и скорее созерцателен. Началось все еще вчера. Родиона опять начала преследовать тоска. Вернулась ненависть к Копытово, к глухому длинному забору игольного завода, а вместе с ними и к ШНыру.
«Жить хочу! Надоело все!.. Нет, валить надо! Валить!» – говорил он себе. В этом скверном настроении Родион с утра поехал в Бутово, где в одной из новостроек жил Иван Макарыч – человек профессии, совсем было исчезнувшей, а после как-то само собой возродившейся.
Профессия эта была шорник.
В уютно обустроенном гараже, где в железных воротах было прорезано застекленное окошко, а внутри стояли печка-буржуйка и диван, Макарыч чинил седла, уздечки, мастерил всякую конскую сбрую упряжную и верховую, делал постромки, шлеи. Шорник был маленький и сухонький, лет шестидесяти, весь покрытый морщинами, но с неожиданно крепким рукопожатием. Когда имеешь дело с жесткой кожей, мнешь ее, ладишь, прошиваешь, пальцы скоро становятся стальными.
Но Родиона, привезшего ему для ремонта треснувшее седло, потрясло не это. И даже не обилие шил, ножичков разной формы, ножниц и стамесок, аккуратно развешанных на ремешочках или вставленных в прорези деревянной подставки. А то, что Макарыч, человек уже неновый, работающий с утра до вечера, был всем доволен и всему радовался. Эта радость была в нем какая-то сокрытая – не то чтобы он прятал ее от всех, просто сам как-то не осознавал. Она теплилась внутри, прорываясь наружу быстрой, счастливой, самому шорнику неприметной улыбкой. Вздумай Макарыч объяснить свою радость, он и не сумел бы, поскольку говорил с усилием и даже несколько ржаво, как человек, большую часть дня молчащий.
В тот день, когда Родион к нему приехал, Макарыч с утра шесть часов просидел в очереди в поликлинике, высиживая внучке подпись психиатра на справку в первый класс. И радовался, что высидел. Да и в самой очереди улыбался не пойми чему, хотя все вокруг шипели, ссорились и проклинали электронные талончики, по которым никто не проходил, потому что постоянно возникали форс-мажорные обстоятельства.
Об очереди и справке Макарыч упомянул мельком, объясняя, почему не приготовил обещанный недоуздок. Остальное Родион достроил сам. Бывают состояния, когда люди становятся друг другу абсолютно прозрачны, видны и ясны, словно каждый из них – рисунок на стекле.
Философия жизни у Макарыча была простая, но прочная. Даст Бог много сил – буду работать много. Даст мало – буду работать сколько смогу. Пойдет дождь – намокну. Выглянет солнце – обсохну. Но все равно буду радоваться, даже если завтра меня должны казнить. А все остальное трын-трава.
Неведомая радость Макарыча как-то непонятно передалась Родиону, и его недовольство жизнью, его жалость к себе, его задавленная жажда удовольствий на время отступили. И вот поэтому Родион был сейчас почти добрый и даже известие о похищении Афанасия воспринял спокойно, без желания все крушить.
В сложную маскировку с ползаньем по траве Ул с Родионом играть не стали, а затесались в опоздавшую кучку знакомых вендов. Венды тесной группой бежали по аллее.
– Чего такие мокрые? От метро, что ли? – спросил у них Родион.
– После тренировки решили поразмяться, – пропыхтел один из вендов.
– А тренировка где?
– Да на «Черкизовской».
Ул хмыкнул. От «Черкизовской» до «Гоморры» было километров двадцать.
– Двадцать два восемьсот! – сказал один из вендов. – Что такое двадцать два восемьсот? Так, чисто жирок согнать!
Приятель дал ему пинка, чтобы он поменьше болтал, побольше бегал, и венд помчался догонять группу, к которой теперь присоединились и Ул с Родионом.
Не задерживаясь на парковке, они сразу свернули туда, откуда уже доносился нетерпеливый гул толпы. Четверо берсерков, стоявших на аллее и проверявших приглашения, преградили им дорогу. Один поигрывал алебардой, другой – шестопером, у двоих были стандартные легкие топорики. Первый же из вендов, приостановившись, выбросил вперед руку. На том самом месте, где у Кузепыча было вытатуировано «КУЛАК», у венда синело слово «БИЛЕТ».
Берсерки расступились, вместе с группой пропустив и Ула с Родионом. Площадки для боев были устроены прямо между деревьями. Одна – для групповых боев, другая – стандартный боксерский ринг. Вокруг площадок в большом количестве были расставлены легкие походные креслица. Никаких иных удобств для зрителей не предусматривалось.
– Напрасно они стулья складные поставили! Ими драться хорошо! – сказал Ул.
– Этими-то? – презрительно отозвался Родион. – Да от такого стульчика никто и не покачнется! Пустотелые трубки и пластик. А вот от того кресла – да!
И он показал на огромное деревянное кресло с высокой спинкой, приготовленное для кого-то из начальства. Кресло было такого веса, что несший его берсерк через каждые два-три шага ставил его передними ножками на землю и отдыхал.
– Таким креслом нужно впятером драться, – сказал Ул, и на этом теоретическая часть беседы завершилась.
Незадолго до одиннадцати прибыл Гай, а с ним Тилль, Белдо и Долбушин. Их появление не осталось незамеченным. Задиристые пнуйцы мрачно смотрели на шествующих мимо них ведьмарей. У многих так и чесались кулаки, как, впрочем, чесались и арбалеты у берсерков охраны Гая, так что все ограничилось взглядами и демонстрацией отношения.
Проигнорировав парадное кресло, Гай опустился на складной стул рядом с Тиллем и Долбушиным и подал судье знак начинать. Судья – бодрый, круглый, с лицом, точно составленным из двух котлет и огурца (огурцом был нос, а котлетами щеки), – выкатился на ринг и закричал в рупор:
– Внимание!
