class="p1">— "Идут поезда с перестуком и стоном по стали морозной звеня"…
— Кондуктор бежит по морозным вагонам, пипиську от стужи и злобы храня.
— Тьфу! "Чего ты боишься и сам ты откуда, какого ты ждёшь окаянного чуда, куда ты всё рвёшься уйти?"
— Беги, словно белая туча, беги, как поток с горной кручи, спасенья не сыщешь в горсти.
— Охальник! Недаром у Вас кружок отобрали.
Извините, если кого обидел.
28 мая 2006
История про разговоры (СLXVIII)
— Березин! Очнись и возьми себя в руки. Тебе гранатово вино, увы, опасно и вреднО. Ты играешь в почтовый ящик.
— Да, да, кому дубовый, кому и попроще, березовый. Ну, я как специалист по Зелёной палочке, тот специалист, что регулярно бродит по лесу, где она закопана, скажу — страшное дело эта Зелёная палочка. Не приведи Господь взять её в руки. Многие печали от неё.
— Ну, и многие радости. Так что тут каждый выбирает — грызть или не грызть
— Нет уж! Люди — не бобры. Есть много других движений, что они могут себе позволить. Прочь, прочь, писательская палочка!
— Человек по натуре бобр. Так что не хочешь в общество зеленой палочки — вычеркиваю.
— Это верно.
— Ты знал! знал!
— Отож.
Извините, если кого обидел.
28 мая 2006
История про разговоры (СLXIX)
— У меня не выходит из головы трофейный блин, издалека похожий на старые бабушкины трусы, который тащили дети в твоем тексте.
— Да мне тоже нравится. Правда, потом пришли критиканы. На запах.
Про блины и пироги "дело житейское" не говорят!
— Блин, как известно, сакральный символ Солнца.
— Сакраденое детьми солнце.
Извините, если кого обидел.
28 мая 2006
История про разговоры (СLXX)
— Вчера возвращалась поздно в метро в одном вагоне с фашистами. Три станции подряд без перерыва слушала "россия-для-русских-москва-для-москвичей-россия-для-русских-москва-для-москвичей". Когда остальные уставали, один продолжал в том же ритме почти шёпотом, пока снова не подхватывали. Видимо, боялись отвлечься и упустить какую-то важную мысль.
— Ага, фашистское регги. Ее-е, браза! Россия для русских, биг уайт браза! Москва для москвичей, ее-йе, бей черномазых, браза! А во втором вагоне азербайджанцы: балам-ляля, шалам-ляля, пляши русский поросёнок, пока молодой, пляши…
— А через вагон — чеченцы шумною толпой, поют тонко, заунывно: ай-ваииий, вашу маму има-а-ал, вашу папу има-аа-ал, пой русский фашист, пой пока… А в третьем вагоне таджики пляшут. Молча.
— Евреи, евреи что делают? Пляшут, взмахивая пейсами: "7-40, всё для русских, 7-40 — москвичей"?
— Евреи говорят: "Ви как хотите, но я таки на следующей схожу!"
— И только тётенька в оранжевой тужурке помахивает им вослед звёздно-синим флагом. Скорый поезд набирает ход. Крысы — вон из туннеля!
— Позвольте! Да я знаю ваших рэпперов. Раньше они пели на службах в одном подмосковном православном храме, откуда их и сманил идеями и деньгами один писатель. Ведь одновременно с вербовкой в ряды он избавляется от давнего комплекса, этот писатель совершенно не умеет петь. Так, с легкой его руки, появляется новый образ фашиста — высокий, атлетически сложенный певец, умеющий стрелять с двух рук, а также виртуозно играть в преферанс и мастерски материться на испанском. Писателей нельзя выпускать из специально построенных загончиков, в народные массы. Эти начудят.
Извините, если кого обидел.
28 мая 2006
История про разговоры (СLXXI)
— Ох! Объявился! А то я уж испугался — ты куда-то пропал, с тех пор, как я дал тебе ссылку с голыми тётьками. Думал, не приключилось ли что?
— (с достоинством) Я обедал.
— Гражданин! Вы — кто? Оживший лирический герой?
— Я твой ночной кошмар, девочка!
Извините, если кого обидел.
28 мая 2006
История про разговоры (СLXXII)
— Это вам ещё хорошо — а мы диссертации ещё визировали на гостайну.
— Типа: "гостайн нет"? Или наоборот: диссертация содержит столько-то гостайн?
— Было даже две стадии — подпись на наличие секретности (или ДСП) для всех. Или изначально ставилось вместо темы "Закрытая тема" — и тогда Спецсовет слушает. То есть, тогда все члены Совета должны иметь допуск (но среди моих знакомых это была игра в поддавки — "понижался" статус работы — с "соискания степени физико-математических" на "технических", вставлялась глава про практическое применение (иногда формальность), и защита проходила в закрытом НИИ. Просто для некоторых моих знакомых это была "стрельба в упор" — так как отсекались некоторые оппоненты. Кстати, не обязательно хорошие учёные, а просто злобные критики из противоположного лагеря.
Но этим грешили радиофизики или аэродинамики, к примеру. Они-то в эти НИИ потом шли — там 160 сразу, а не 125 мнс'ом в Академии. Только надо оговориться — это я не о жёстких правилах говорю, а о частных наблюдениях.
— Солидно у вас было… Эх, жаль, у нас не догадались! Скажем, использованы в работе архивы — сразу "Закрытая тема". А если, к примеру, рукописи Пушкина, то Государственная Тайна Особой Важности. И тоже сразу чтоб 180, а не 125! А за Пушкина — все 200 рублей! Между прочим, в гуманитарных дисциплинах сейчас еще совсем не поздно такое организовать.
— Жизнь, между тем, спешит навстречу моим пожеланиям и надеждам. Приравнивание известного рода литературоведческих занятий к проникновению в Государственные Тайны Особой Важности — дело почитай что решенное. "Режимный объект" — это Пушкинский Дом.
— А, по-моему, нет — пушкинистов много — их надо на 90 рублей сажать. А вот кто занимался Коста Хетагуровым, или литературой Коми — тому 150. Плюс премия.
— Во-первых, я говорил только о материалах, приравненных к секретным. Всем пушкинистам без разбору, конечно, жирновато будет. Во-вторых, вы ошибаетесь насчет процентного соотношения. По статистике, абсолютное большинство советских "литературоведческих" диссертаций защищалось как раз по "литературе народов СССР".
Иногда, конечно, в них присутствовал и Пушкин. Тогда диссертации назывались "Пушкин и Коста Хетагуров" или "Пушкин и становление коми литературы". Чаще, впрочем, роль Пушкина исполняли Лев Толстой и Максим Горький.
— Да, пожалуй, я маху дал. Потому что сейчас подумал — ведь огромное количество учёных советов было ещё в областных городах, и даже в таких райцентрах как Тольятти, например. Везде всё чуть по-другому.
Я иногда думаю, что если бы жил тогда, то выбрал бы себе симпатичного лопаря и подружился бы с ним. Потом написал за него некоторое количество сказок. И дальше всю жизнь изучал бы его, цитируя страницами Проппа и Милетинского.
Отбил бы все атаки молодой шпаны, а сам бы проводил по полгода в тундре
