Гай закрыл ладонями усталые глаза. Он писал несколько часов и утомился так, что почти засыпал. Мысли блуждали, ни на чем не останавливаясь, имена и люди — Бруно, Мириам, Оуэн Маркмен, Сэмюэль Бруно, Артур Джерард, миссис Маккосленд, Анна — плясали на краю сознания. Мириам. Странное дело, сейчас она была для него личностью более, чем прежде. Он попытался описать ее Анне, дать ей оценку. Пришлось и самому задуматься, чего она в действительности стоила. Гай пришел к выводу, что как человеку грош ей была цена — и по меркам Анны, и вообще. Но все же она была человеком. То же касалось и Сэмюэля Бруно, угрюмого и жадного дельца, которого не любила жена и ненавидел сын. А любил ли его вообще кто-нибудь? Горевал ли кто-нибудь по Мириам? Гай вспомнил ее брата в суде — в его маленьких глазах тогда не было горя; в них светились злоба и ненависть. Вспомнил ее мать — как всегда, мстительную и склочную. Несчастье не сломило и не смягчило ее. Ей было все равно, кого обвинят, лишь бы обвинили хоть кого-то. Даже если бы у Гая возникло желание рассказать правду, он только дал бы точку приложения для их ненависти. Стало бы от этого легче им или ему? Навряд ли. Если кто и мог любить Мириам, то разве что Оуэн Маркмен.
Гай отнял руки от лица. Имя всплыло само собой. Он вообще не думал об Оуэне, пока не сел за письмо. Оуэн был смутной фигурой в глубине картины, и мнение о нем Гай имел еще менее высокое, чем о Мириам. Тем не менее Оуэн, наверное, любил ее. Собирался на ней жениться. Она носила под сердцем его ребенка. Что, если в Мириам он видел свое счастье? Что, если после ее смерти он пережил то же горе, что и Гай, когда Мириам умерла для него в Чикаго? Гай вспомнил, как Оуэн держался в суде, вспомнил его угрюмое лицо, то, как спокойно и прямо он отвечал на вопросы, пока не заговорил о ревности. Кто знает, что на самом деле творилось у него в душе?
— Оуэн, — произнес Гай вслух и медленно встал.
Идея начала формироваться, еще когда он только начал восстанавливать в памяти смуглое, вытянутое лицо и высокую, сутулую фигуру Маркмена. Надо поехать к нему и признаться. Именно Маркмену. Пусть Марк-мен убьет его, вызовет полицию, пусть сделает что хочет. Гай сообщит ему правду, честно, лицом к лицу. Он почувствовал острую потребность признаться как можно скорее. Конечно же, это единственно верный шаг, и время настало. Он исполнит свой личный долг и будет готов принять любую кару, назначенную законом. Можно сесть на поезд сегодня, сразу после дачи показаний о гибели Бруно. Им с Анной велели с утра явиться в участок. Если повезет, можно даже улететь самолетом. Где там работал Маркмен, в Хьюстоне? Надо убедить Анну не провожать его в аэропорт. Пусть думает, что он летит в Канаду. Пока ей лучше не знать. Сейчас главное — увидеться с Маркменом, остальное потом.
Определив план действий, Гай преобразился, будто сбросил с плеч старую, заношенную одежду. Да, он остался голым, зато ничего не боялся.
47
Гай притулился на дополнительном месте в проходе самолета, направляющегося в Хьюстон, — несчастный, беспокойный и такой же неуместный, как и крошечное откидное сиденье под ним, торчащее на дороге и нарушающее симметрию салона. Тем не менее он был твердо уверен, что находится на верном пути, и все преграды лишь усиливали его упрямую решимость.
С утра Джерард был в участке. По его словам, прилетел из Айовы. Он выразил сожаление по поводу трагической кончины Чарльза, однако заметил, что покойный никогда не отличался осторожностью. Какая досада, что несчастье случилось именно на яхте Гая.
Гай сумел ответить на вопросы, не проявив никаких эмоций. Детали исчезновения тела казались ему теперь совершенно несущественными. Гораздо сильнее тревожило присутствие Джерарда. Он опасался, как бы Джерард не выследил его в Техасе. Чтобы подстраховаться, Гай не стал сдавать билет на самолет в Канаду и четыре часа сидел в аэропорту, ожидая рейс до Хьюстона. Впрочем, это были ненужные предосторожности. Джерард обмолвился, что сегодня же вернется в Айову поездом.
Гай снова огляделся по сторонам — на этот раз смелее и внимательнее, чем в первый. Никто из пассажиров не проявлял к нему никакого интереса.
Толстый конверт во внутреннем кармане хрустел, когда Гай склонялся над лежащими на коленях бумагами — полученными от Боба отчетами по работе над плотиной. Гай не мог читать журналы, не хотел смотреть в окно, однако был способен на механическое запоминание, а в отчетах многое следовало зазубрить наизусть. Среди бумаг он обнаружил страницу, вырванную из британского архитектурного журнала. Боб обвел одну колонку красным карандашом:
Гай Дэниэл Хэйнс — самый заметный архитектор из всех, когда-либо появлявшихся на американском Юге. Его первой независимой работой, выполненной в возрасте двадцати семи лет, стало простое двухэтажное здание, получившее известность как Питтсбургский универмаг. Возводя его, Гай Хэйнс руководствовался принципами изящества и функциональности, которым остается верен до сих пор и благодаря которым его искусство достигло сегодняшних высот. Именно на неуловимое понятие изящества следует опираться, желая понять гений этого мастера, ведь прежде современная архитектура изяществом не отличалась. Лишь Хэйнс сумел увидеть его в классике нашего века. Вышедший из-под его рук главный корпус знаменитого флоридского клуба «Пальмира» называют американским Парфеноном…
Внизу колонки под пунктирной линией была приписка:
Когда верстался номер, мистера Хэйнса назначили в консультативный инженерный комитет плотины, строящейся в канадской провинции Альберта. Сам он говорит, что его всегда интересовали мосты, и следующие три года он будет счастливо работать над этим проектом.
«Счастливо», — пробормотал Гай. Вот подобрали же слово.
Когда автомобиль пересекал главную улицу Хьюстона, городские часы пробили девять. В аэропорту Гай отыскал адрес Маркмена в телефонной книге, сдал багаж в камеру хранения и сел в такси. Он не ждал, что все получится легко. Едва ли в девять вечера Маркмен окажется дома, один, да еще в настроении сесть и послушать незнакомого человека. Нет, либо дома его не будет, либо выяснится, что он переехал в другой район, а то и в другой город. Поиски могут занять не один день.
— Притормозите у гостиницы, — попросил Гай.
Он зашел и снял номер. И, сделав этот обычный предусмотрительный шаг, сразу приободрился.
Оуэн Маркмен действительно не проживал по адресу на Клеберн-стрит. Такси подвезло Гая к компактному многоквартирному дому. Встреченные в коридоре жители и комендант дома смотрели на Гая подозрительно и старались уклониться от его расспросов. Никто не знал, где найти Маркмена.
Наконец комендант прямо спросил:
— А вы, часом, не из полиции?
— Нет. — Гай невольно улыбнулся.
Уже на крыльце его остановил мужчина и с неохотой сообщил, что Маркмена можно встретить в одном кафе в центре города.
И Гай действительно нашел его в забегаловке при аптеке, где продавалась всякая всячина и можно было выпить. Маркмен сидел за стойкой в компании двух женщин, которых не стал представлять. При виде Гая он слез с табурета и слегка вытаращил темные глаза. За прошедшее время его длинное лицо потяжелело и сделалось менее привлекательным. Маркмен опасливо смотрел на Гая, спрятав большие ладони в карманы кожаной куртки.
— Вы меня помните, — произнес Гай.
— Ну, допустим.
— Я хотел бы с вами поговорить. Ненадолго. — Гай осмотрелся и пришел к выводу, что лучше пригласить Маркмена в гостиницу. — Я остановился в «Райсе».
Маркмен не спеша смерил Гая взглядом с головы до ног и ответил после долгой паузы:
— Хорошо.
Проходя мимо кассы, Гай заметил полку с напитками. Наверное, вежливо было бы угостить Маркмена.
— Вы пьете виски?
Маркмен чуть расслабился и сказал:
— Я пью колу, но не прочь в нее что-нибудь добавить.
Гай купил виски и несколько бутылок кока-колы.
