Читаем без скачивания Третий рейх - Роберто Боланьо

С испорченным настроением я снова плюхнулся на кровать, но заснуть уже не мог. Раздражение улеглось, но в мозгу продолжали звучать странные и обидные слова. Я задавался вопросом, кто такой этот говорливый господин, которого я видел с фрау Эльзой. Ее любовник? Друг семьи? Врач? Нет, врачи обычно более немногословны и сдержанны. Я спрашивал себя, виделся ли Конрад с Ингеборг еще раз. И представлял, как они гуляют рука об руку по осенним улицам. Если бы Конрад не был так застенчив! Эта многообещающая картина вызвала у меня слезы радости и страдания. Как же я любил их обоих в глубине души.

Задумавшись, я не сразу заметил, что гостиница погрузилась в поистине зимнее безмолвие. Сразу стало не по себе, и я возобновил движение по комнате. Не надеясь привести в порядок свои мысли, я переключился на стратегическую ситуацию: я смогу сопротивляться от силы еще три тура, ну четыре, если очень повезет. Я закашлялся, заговорил вслух, поискал между тетрадных страниц почтовую открытку, которую и заполнил, вслушиваясь в шуршание шариковой ручки по картонной поверхности. Продекламировал стихи Гёте:

И доколь ты не поймешь:Смерть для жизни новой,Хмурым гостем ты живешьНа земле суровой.[39]

(Und so lang du das nicht hast,Dieses: Stirb und werde!Bist du nur Ein truber GastAuf der dunkeln Erde.)

Все напрасно. Я попытался смягчить тоску одиночества, уязвимости звонками Конраду, Ингеборг, Францу Грабовски, но никого не застал. Мне почудилось, что в Штутгарте не осталось ни души. Раскрыв веером записную книжку, я стал звонить наугад. Сама судьба набрала номер Матиаса Мюллера, хлыща из «Форсированного марша», одного из самых заклятых моих врагов. Он оказался на месте. Удивление, полагаю, было взаимным.

Подчеркнуто мужественный голос Мюллера полностью соответствует образу человека, не проявляющего своих чувств на людях, который он для себя избрал. Он бесстрастным тоном приветствует меня. Разумеется, он думает, что я вернулся. И, разумеется, надеется, что мой звонок связан с каким-нибудь деловым предложением, например вместе участвовать в подготовке парижского доклада. Я его разочаровываю. Пока что я нахожусь в Испании. Что-то такое я слышал, лжет он. И тут же переходит в глухую защиту, как будто сам по себе звонок из Испании означает ловушку или оскорбление. Я позвонил тебе наугад, сказал я. Молчание. Сижу тут в своей комнате и звоню наугад. Получается, ты выиграл. Я захохотал, и Мюллер тщетно пытался мне вторить. Но у него выходило нечто похожее на карканье.

— Получается, я выиграл, — тупо повторил он.

— Именно так. Могло бы повезти любому другому жителю Штутгарта, но повезло тебе.

— Но повезло мне. Постой, а ты брал номера из телефонного справочника или из своей записной книжки?

— Из своей книжки.

— В таком случае мне не так уж сильно повезло.

Внезапно с голосом Мюллера происходит какая-то метаморфоза. Возникает ощущение, будто я разговариваю с десятилетним ребенком, который то и дело перескакивает с одной темы на другую. Вчера видел Конрада в клубе, сообщает он, как он изменился, правда? Конрад? Откуда мне это знать, если я уже тысячу лет нахожусь в Испании? Похоже, этим летом его наконец прищучили. Прищучили? Ну да, прищучили, окрутили, покорили, взяли в плен. Он влюблен по уши. Конрад? Влюблен по уши? На другом конце провода слышится коротенькое «угу», а затем воцаряется тягостное молчание, словно оба мы понимаем, что наговорили лишнего. Наконец Мюллер сказал: Слон у меня умер. Какой еще слон? Собака, объяснил он и вдруг обрушил на меня каскад звуков, напоминающих хрюканье. Так у него что, свинья была? Или его собака хрюкала, как свинья? До свидания, поспешно попрощался я и положил трубку.

Когда стемнело, я позвонил к администратору и спросил насчет Клариты. Женский голос ответил, что ее нет. Мне послышались недружелюбные нотки. С кем я говорю? Я вдруг заподозрил, что разговариваю с фрау Эльзой, изменившей голос, подобно персонажу какого-нибудь фильма ужасов, действующему среди наполненных кровью бассейнов. Это Нурия, дежурная, ответил голос. Как ваши дела, Нурия? — произнес я по-немецки. Хорошо, спасибо, а ваши? — ответила она тоже по-немецки. Спасибо, прекрасно. Это была не фрау Эльза. От радости я стал кататься по кровати, упал с нее и ушибся. Зарывшись лицом в ковер, я дал волю слезам, накопившимся за день. Потом принял душ, побрился и сел ждать.

Весна сорок четвертого. Я теряю Испанию с Португалией, Италию (кроме Триеста), последний опорный пункт на западном берегу Рейна, Венгрию, Кенигсберг, Данциг, Краков, Бреслау, Познань, Лодзь (к востоку от Одера в моих руках остается только Кольберг), Белград, Сараево, Рагузу (в Югославии удерживаю один Загреб), четыре бронетанковых корпуса, десять пехотных корпусов, четырнадцать воздушных факторов…

23 сентября

С улицы доносится какой-то шум, и я резко просыпаюсь. Сев в постели, прислушиваюсь, но ничего не слышу. Тем не менее ощущение, что меня кто-то окликнул, не проходит. В одних трусах выхожу на балкон: солнце еще не взошло или, возможно уже село, и у входа в гостиницу стоит санитарная машина с зажженными фарами. Позади машины, перед самой лестницей стоят трое мужчин и негромко беседуют, хотя при этом вовсю жестикулируют. Их голоса долетают до балкона в виде невнятного бормотанья. Из-за горизонта наползают темно-синие тучи, сверкают зарницы, предвестницы грозы. Приморский бульвар пуст, и лишь вдалеке, за полоской тротуара, тянущейся вдоль берега в сторону кемпингов, смутно вырисовывается силуэт, напоминающий в этот час (а который, собственно, час?) серовато-молочный купол или огромную луковицу, выросшую на изгибе пляжа. В другой стороне начали гаснуть или, напротив, зажигаться огни порта. Асфальт на бульваре мокрый; легко догадаться, что прошел дождь. Неожиданно стоящие перед гостиницей мужчины, получив, по всей видимости, приказ, начинают двигаться. Одновременно распахиваются двери гостиницы и «скорой помощи», и двое санитаров сносят по ступенькам носилки. За ними, не сводя глаз с того, кто лежит на носилках, идет фрау Эльза в длинном красном платье, ее сопровождает говорливый тип с бронзовой кожей. За ними следуют дежурная, ночной портье, один из официантов, толстушка с кухни. На носилках, укутанный по шею одеялом, лежит муж фрау Эльзы. Его спускают по лестнице в высшей степени осторожно, по крайней мере, мне так кажется. Все смотрят на больного. Грустно глядя вверх, он негромко командует своим спуском. Никто его не слушает. В этот самый миг наши взгляды встречаются в прозрачном (и подрагивающем) пространстве между балконом и улицей.

Вот так:

Но вот все двери закрываются, «скорая» отправляется в путь с включенной сиреной, несмотря на то что вокруг не видно ни одной машины, свет в окнах второго этажа меркнет, и «Дель-Map» вновь окутывает тишина.

Лето сорок четвертого. Подобно Кребсу, Фрейтаг-Лорингховену, Герхарду Больдту, старательно составляю военные сводки, хотя война проиграна. Гроза не замедлила разразиться, и теперь дождь вовсю хлещет по открытому балкону своей длинной плетью, словно хочет предупредить меня, как заботливая мать, об опасности, какую таит в себе самонадеянность. На входе в гостиницу никто не дежурит, и Горелый самостоятельно поднялся ко мне в номер без каких-либо помех. Море прибывает, бормочет он в ванной, куда я его затащил, вытирая полотенцем голову. Идеальный момент, чтобы нанести ему удар, но я стою не шелохнувшись. Вид его головы, закутанной в полотенце, действует на меня завораживающе. Под ногами у него образовалась небольшая лужица. Перед началом игры я заставляю его снять мокрую майку и надеть мою. Она ему немного узка, зато сухая. Горелый надевает ее, не говоря ни слова, как будто каждый день получает от меня подобные подарки. Лето кончается, кончается и игра. Фронты на Одере и Рейне разваливаются от первых же ударов. Горелый ходит вокруг стола, словно приплясывая. А может, и на самом деле приплясывает от радости. Мое последнее кольцо обороны — это Берлин — Штеттин — Бремен — Берлин, остальные же войска, включая армии в Баварии и Северной Италии, уже не снабжаются. Где ты сегодня будешь ночевать? — спрашиваю я у Горелого. У себя дома, отвечает он. Прочие вопросы, а их накопилось много, застревают у меня в горле. Проводив его, я усаживаюсь на балконе и смотрю на ночной дождь. Он вполне может затопить все вокруг. Завтра я буду разгромлен, в этом нет сомнения.

24 сентября

Проснулся поздно, но есть совершенно не хотелось. Оно и к лучшему, ибо денег у меня кот наплакал. Дождь не перестал. Спросил внизу про фрау Эльзу, мне ответили, что она не то в Барселоне, не то в Жероне, «в большом госпитале», со своим мужем. Что касается состояния последнего, то тут все единодушны: он при смерти. Мой завтрак состоял из чашки кофе с молоком и круассана. В ресторане работал всего один официант, обслуживавший пятерых пожилых суринамцев и меня. «Дель-Map» в одночасье опустел.