Ну, и так далее. Одним словом, мы плывем, я рассуждаю, а пуща все выше, выше, выше из воды выходит…
Вдруг эти весла пробросали, заорали:
— Э-э-э! Э-э-э! — как дикие бараны.
Я подскочил! Глянул туда-сюда…
А они:
— Пан судья! Туда смотри! Наша хоругвь!
Смотрю — и точно — прямо впереди, под деревом, на малом грязном земляном бугре стоит их ротная хоругвь. Ровно стоит, сама собой, как будто ее кто-то нарочно в землю воткнул, а перед этим от тины и грязи отчистил…
А вот и этот кто-то! Из-под хоругви, с земли, вскакивает сам пан ротмистр, живой и невредимый. Правда, весь грязный, оборванный и местами даже окровавленный. Но зато радостный! Руками машет, кричит:
— Эй! Эй! Сюда!
А куда же еще?! Мои молодцы на весла навалились, живо до ротмистра доехали. Ох, он радый был! Он аж скакал от радости. Но и у нас тоже немало было радости, когда мы наконец на твердую, правда не очень твердую, землю сошли, то есть на тот грязный бугор. Там мы сперва наобнимались, накричались, потом я спрашиваю Драпчика:
— Как ты сюда попал?
— Да вот, — он говорит и на хоругвь показывает, — это она, язва, во всем виновата.
— Как так?
Он тогда и рассказал, как было дело. А было это так. Когда Цмок навалился на них и поставил их челн на дыбы, хорунжий испугался и выпустил хоругвь. Она и полетела в воду. Драпчик, такое увидав, сразу кинулся за ней, нырнул и вынырнул, подплыл, схватил ее за древко… Но тут вдруг самого его кто-то схватил за ноги и потащил на дно. Драпчик тонет, но хоругвь не отпускает. Хоругвь по уставу — священная вещь, сам погибай, а хоругвь не бросай. Он и не бросил, пошел с ней на дно. И вот уже лежит Драпчик на дне, хоругвь к груди прижал…. А тот, который его утопил, не унимается — он ему руки крутит. А Драпчик не дается! А тот его тогда по голове, по голове! А Драпчик еще крепче держится! Тот тогда как кинется к нему на грудь и как вопьется ему в горло, как начал его грызть! Тогда Драпчик из последних сил как закричит!.. Нет, закричать не успел — захлебнулся. И уже как будто помер… А потом, когда очнулся, видит: он лежит вот на этом самом земляном бугре, можно сказать, почти что острове, а рядом с ним стоит его хоругвь. Но кто ее в землю воткнул и кто его самого на берег вытащил, Драпчик не знает. Да это и неудивительно, он же тогда был чуть живой. Вон какие у него раны, вон какой он весь искусанный, изодранный. Он, говорит, только на третий день смог на ноги подняться, а первые два лежал гнилым бревном, думал, не выживет.
— Э! — -говорю. — Чего ты мелешь? Это какой еще такой третий день?! Мы же еще только сегодня ночью с Цмоком бились! Так или нет, служивые?!
— Так, — они кивают, — точно так.
Драпчик посмотрел на нас, посмотрел, головой прокачал и очень недовольно отвечает:
— Ну, я не знаю! Может, вы в таком хорошем месте были, что и времени не замечали. Выпивали себе, закусывали… А я здесь пять дней и пять ночей на одних сырых лягушках просидел! Вот почему мне каждый завтрак, каждый ужин памятен!
Пять дней! О, думаю, вот это улика так улика! Но ничего ему не объясняю, а просто задаю осторожный вопрос:
— И что, пан ротмистр, ты здесь все эти пять дней и пять ночей так один и просидел и никого не видел? А свидетели у тебя на это есть?
Он страшно на это обиделся, весь аж покраснел, но удержался и ответил:
— А вот представь, что есть!
— Кто?
— Пан инженер, вот кто!
— Кто-кто? — я вроде как с насмешкой переспрашиваю, а на самом деле меня уже всего трясет. — Какой тут еще инженер?!
— Обыкновенный, — отвечает ротмистр. — Он вчера здесь в лодке проезжал.
— А! — говорю и хитро улыбаюсь. — Это такой толстый, рыжий, вот с такими длинными усами? В богатом желтом кунтуше?
— Нет, — отвечает Драпчик. — Совсем не такой. Этот был худой, чернявый, гладко выбритый. В серой чужинской свитке. Он и сам, похоже, из чужинцев.
О, думаю, он это, точно он, Демьянов анжинер, перевертень поганый! Меня еще сильней трясет, но я виду не подаю, говорю совершенно спокойно:
— А, понятно, я и этого инженера встречал. Он еще был в черных окулярах. Так?
— Зачем ему те окуляры? — удивляется Драпчик. — Он что, разве слепой? Он очень зрячий! У него еще с собой была такая книжечка, к ней свинцовый карандашик. Он все время в нее что-то записывал. А слепые писать не умеют.
— Не умеют, — соглашаюсь. — Это верно. А какие у него были глаза?
— А я откуда знаю?! — злится ротмистр. — Он же ко мне близко не подплывал. Я когда стал его просить, чтоб он меня к себе в лодку забрал, он засмеялся и сказал: «Знаю я вас, стрельцов! Тебе только в руки дайся, так ты сразу меня убьешь и ограбишь!» И велел своему хлопу грести дальше.
— Какому еще хлопу? — говорю.
— А тому, который у него на веслах был. Здоровый такой хлоп, звероватого вида.
О, думаю, понятно: волколак! Но для точности задаю наводящий вопрос:
— А уши у него, у того хлопа, были острые и волосатые?
Тут пан ротмистр совсем разъярился, орет:
— Что ты ко мне пристал, пан судья? Я тебе что, подследственный?
— Нет, — говорю, — пока что еще нет. Но ты уже подозреваемый. Потому что со злодеями нюхался.
— Какими?! Где?!
— Это я потом расскажу. А пока что дальше докладывай: что у тебя потом с ними было?
Драпчик как увидел, что я не шучу, сразу стал тихий, серьезный. Посмотрел по сторонам, подумал, повздыхал, а после говорит:
— Так было дело. Я сижу. Вижу, плывет приличный, поважаный человек, правда, не наш, но все равно почти что пан. Я вскочил, стал его к себе подзывать, стал проситься, чтобы они взяли меня к себе и отвезли в Зыбчицы. Но они отказались. Я тогда уже хотел кидаться в воду, хотел их догонять и брать их на приступ… Но тут этот поважаный гад достает со дна лодки аркебуз, целит в меня и говорит: «Ты, пан Драпчик, не волнуйся. Завтра за тобой твой собутыльник, пан судья приедет, он тебя и подберет. А мне с тобой возиться некогда, я здешний инженер, я провожу срочную инспекцию». После он пхнул своего хлопа в спину, крикнул: «Работать! Шнель!», тот взялся грести. Они поплыли вон туда, — тут Драпчик показал, куда, потом сказал: — Это все. Вот я вас со вчерашнего и ждал. И дождался, язва мне в бок!
Ат, думаю, какое дело хитрое! Но ничего, мы и не такие распутывали. Больше я уже ничего у Драпчика не спрашивал, сказал, что пора ехать дальше. Взяли мы хоругвь, посели в челн и поплыли. Но не туда, куда инженер, а прямо в обратную сторону.
И что вы думаете? Скоро пошли совсем знакомые места, а воды там было столько, сколько всегда бывает, местами даже меньше. А после показались Зыбчицы. Эти мои сразу стали радоваться, петь свою дурную «Дрынцы-брынцы», а Драпчик, как варьят, размахивал хоругвью.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
