возможность для художественного вымысла. То же самое делали и Вальтер Скотт, и Александр Дюма, и многие другие писатели.
Собственно, художественный вымысел — это и есть введение в произведение отдельных эпизодов, персонажей и обстоятельств, не существовавших на самом деле. Это — особый род художественной условности, но при этом и автор произведения, и читатели должны понимать, что описываемых происшествий и героев в действительности не было.
Иван Франко в свое время писал: «Исторические документы дают ему [художнику] единичные черты к характеристике времени, бледные контуры людей и событий». А вот дальше должны идти такие понятия, как соотношение истории и псевдоистории, факта и вымысла, художественного вымысла и домысла (неосновательного предположения), и это всегда должно волновать писателя, обращающегося к исторической тематике.
Так вот, вышеназванные писатели специально вводили в свои произведения вымышленные персонажи, и они имели полное право делать с ними, что им вздумается. А вот Пушкин почему-то не сделал этого. В основу своего сюжета он положил слухи (или сплетни, кому как больше нравится) о том, что Сальери из зависти отравил гениального Моцарта. Опровержений этим слухам (сплетням) было множество в тогдашней печати — и в немецкой, и во французской, и в английской.
Но вот читал ли их Пушкин?
Пушкин не предпринял ни малейших усилий, чтобы ознакомиться с установленными биографическими фактами или чтобы представить своих двух персонажей такими, какими они были.
Эрик БЛОМ, английский музыковед
Российский музыковед и переводчик Е. М. Браудо, утверждает:
«Некоторые отзывы Сальери о Моцарте, передаваемые биографами последнего, точно послужили материалом для пушкинской драмы».
А еще есть мнение, что совершенно неважно, читал Пушкин опровержения слухам или не читал. Ему просто понравился сюжет. И тут возникает вопрос: безусловно, настоящий художник всегда создает собственный мир, но имеет ли он при этом право вольно обращаться с историческими фактами? Французский музыкальный критик Франсуа-Анри-Жозеф Блаз, писавший под псевдонимом Кастиль-Блаз (кстати, современник Пушкина) рассказывает такой эпизод. К нему обратился писатель Альфред де Виньи[66] с вопросом: сможет ли он доказать, что Сальери отравил Моцарта. Получив отрицательный ответ, де Виньи прокомментировал это так:
— А жаль, был бы интересный сюжет.
И свою задуманную драму не написал. А вот Александр Сергеевич написал.
Пушкин якобы считал факт отравления Моцарта Сальери если не установленным, то, по крайней мере, психологически вполне вероятным. В заметке о Сальери, датированной 1833 годом, он писал:
«В первое представление «Дон-Жуана», в то время когда весь театр, полный изумленных знатоков, безмолвно упивался гармонией Моцарта, раздался свист — все обратились с негодованием, и знаменитый Сальери вышел из залы — в бешенстве, снедаемый завистью…»
А заканчивается эта заметка такими словами:
«Завистник, который мог освистать «Дон-Жуана», мог отравить его творца».
* * *
Как мы уже отмечали, реального Антонио Сальери горячо защищали от клеветы. Все, кто знал композитора, в один голос говорили, что этот человек «вел на их глазах безупречную жизнь, не занимался ничем, кроме искусства».
К сожалению, в России об этом и слышать не хотели. Вот, например, что можно прочитать у известного писателя и литературного критика В. Г. Белинского:
«Всем известен был темный слух о смерти Моцарта, будто бы отравленного Сальери из зависти: но только Пушкин мог провидеть в этом предании психологическое явление и общую идею таланта, мучимого завистью к гению, — и он показал не то, как действительно случилась эта история, но как бы могло оно случиться и прежде, и нынче, и всегда. А между тем, ужасающая верность, с какою поэт представил положение Сальери к Моцарту, доказывает отнюдь не то, чтоб подобное положение было известно ему самому по горестному опыту, а только то, что чем глубже дух художника, тем доступнее его непосредственному сознанию все, и светлые, и мрачные, стороны человеческой природы. От этой-то доступности всему, что свойственно природе человеческой, проистекает способность поэта переноситься во всякое положение, во всякую страну, во всякий возраст, во всякое чувство, вне опыта собственной жизни. Тот не поэт, кто не мог бы верно выразить чувство отеческое, потому что сам не был отцом. Если допустить, что неиспытанного собственным опытом поэт не может изображать, то уж нечего и говорить, что поэт, если он мужчина, не может изобразить ни девушки, ни матери. Таким точно образом, поэту отнюдь не должно быть персиянином, чтоб, начитавшись Гафиза, писать в духе персидской поэзии».
Уровень аргументации потрясает. С одной стороны, «темный слух», с другой стороны, «всем известен». С одной стороны, Сальери «будто бы» отравил Моцарта, с другой стороны, «только Пушкин мог провидеть в этом предании психологическое явление и общую идею таланта, мучимого завистью к гению»…
В изданных в 1855 году в Санкт-Петербурге «Материалах для биографии А. С. Пушкина» говорится:
«Моцарт и Сальери» явился в альманахе «Северные Цветы» за 1832 год с пометкой: 26 Октября 1830. <…> Клочок бумажки, оторванный от частной и совершенно незначительной записки, сохранил несколько слов Пушкина. <…> Любопытно видеть, на каком незначительном основании создан был этот превосходный драматический отрывок.
«В первое представление «Дон-Жуана», — пишет Пушкин, — в то время, когда весь театр безмолвно упивался гармонией Моцарта, раздался свист: все обратились с изумлением и негодованием, а знаменитый Сальери вышел из залы в бешенстве, снедаемый завистью.
Сальери умер лет восемь тому назад. Некоторые немецкие журналы говорили, что на одре смерти признался он будто бы в ужасном преступлении, в отравлении великого Моцарта.
Завистник, который мог освистать «Дон-Жуана», мог отравить его творца».
Слова эти, может быть, начертаны в виде возражения тем из друзей его, которые беспокоились насчет поклепа, взведенного на Сальери в новой пьесе[67]. Только этим обстоятельством можно объяснить резкий приговор
