горожанами, которым хотелось нас увидеть. Казалось, Инелуки наслаждался вниманием толпы, но мой господин лишь изредка приоткрывал занавески носилок. Я видел, что он испытывал жуткую боль, но твердо решил выполнить свое обещание.
Наконец мы принесли Хакатри к Залу Свидетеля, где в мерцавшем сиянии Осколка собрался двор Эназаши; я не увидел Кай-Аниу, его мнимого соправителя. Хозяин Мезуту'а хмурился, глядя, как носилки Хакатри несут по ступенькам к центру покоев. Наследник Эназаши также на нас смотрел, но его лицо хранило нейтральное выражение, хотя было нетрудно угадать, что данное им разрешение Хакатри и Инелуки забрать ведьмино дерево стало причиной серьезных разногласий между ним и отцом.
– Итак, лорд Хакатри, вы наконец к нам вернулись, – сказал Эназаши, когда носилки поставили возле помоста. – Я сказал, что не стану вам помогать в попытках убить Червя. Тем не менее вы забрали то, что хотели, без разрешения. И теперь пришли просить прощения или хвалиться своим подвигом?
Даже в неверном, мерцавшем свете Осколка я увидел, как покраснело от гнева лицо Инелуки.
– Вы сказали, что не дадите нам воинов, Эназаши, – заговорил Инелуки, даже не пытаясь скрыть горечь, которую чувствовал. – Мы не взяли воинов. Мы взяли дерево – одно.
– Вы взяли священное дерево из Корней Сада, из моей рощи – вы его украли! И, еще того хуже, сделали моего сына сообщником. За одно это мне бы следовало изгнать вас навсегда из земель Серебряного дома, однако вы здесь и не испытываете ни малейшего стыда. Твой брат даже не желает показать мне свое лицо, хотя мне сказали, что именно он стоял во главе вашего отряда.
– Как вы смеете!.. – вскричал Инелуки, и по залу пробежала волна возмущения.
Я увидел, как несколько стражей Серебряного дома потянулись к оружию.
– Прекрати, – сказал Хакатри из закрытых носилок, и, хотя он говорил очень тихо – просто не мог иначе, – Инелуки сразу замолчал.
Даже Эназаши сделал паузу, словно ждал, что произойдет дальше. Занавески задрожали и медленно раздвинулись. Мой господин выбрался из носилок и, слегка покачиваясь, встал рядом с ними, его одежда была мятой и пропитанной потом.
– Лорд Эназаши прав, – продолжал он.
Все, кто собрались в большом зале, смотрели на него широко раскрытыми глазами. Их поразила не хрупкость моего господина, а ужасные раны, жуткие следы ожогов на шее и руках, которые все еще оставались ярко-красными, хотя прошло много лун. Кроме того, тяжелое дыхание говорило о том, каких невероятных усилий ему стоило самостоятельно выбраться из носилок, но даже самые наблюдательные из жителей Мезуту'а не могли представить, какую мучительную боль Хакатри переживал каждый день. Его брат знал. Остальные слуги и я знали, и нас всех поразило то, что Хакатри вообще мог стоять.
– Милорд, – продолжал он, обращаясь к Эназаши, – я причинил вам вред, который признаю. Я ограбил вашу рощу не ради собственной выгоды, но до сих пор сожалею, что необходимость сделала меня вором, а вас – жертвой воровства.
Его брат Инелуки был явно с ним не согласен. Гордость Инелуки стала проклятием, так говорили многие его друзья, и в тот момент я видел, как он отчаянно с ней сражался. Его лучшая часть, или более осторожная, победила: он молчал.
– Все это, конечно, понятно, – заявил Эназаши, – но не меняет сути того, что случилось. Вы пришли в мою рощу под покровом тайны и темноты и без разрешения взяли одно из священных ведьминых деревьев. И сделали моего сына сообщником. Если бы такое произошло в Наккиге, вашим приговором была бы смерть.
Глаза Инелуки вылезли из орбит, но Хакатри бросил на него короткий взгляд, и младший брат снова промолчал.
– Вашему сыну пришлось принимать трудное, отчаянное решение, с'хью Эназаши, – сказал мой господин. – Он, как и я, позволил совести руководить своими поступками. И я уверен, что вы поступите так же.
– В каком смысле? – прищурившись, спросил повелитель Мезуту'а.
Хакатри пошел к помосту. Каждый шаг был медленным и трудным, и все увидели у него на лице капли пота. Инелуки отвернулся, от стыда или сочувствия – я не знал. Наконец Хакатри добрался до первой ступеньки, ведущей на помост, на небольшом расстоянии от ног лорда Эназаши. Он покачнулся, словно падая, но, когда Йизаши протянул руку, чтобы ему помочь, мой господин просто отмахнулся.
Хакатри с тихими стонами боли, хотя он изо всех сил старался себя сдерживать, опустился сначала на одно колено, потом на второе. По его щекам начал стекать пот, когда он наклонился к ступеньке. Это было душераздирающее зрелище, словно мы смотрели на огромного зверя, пронзенного множеством стрел, которые наконец его убили. С последним сдавленным стоном лорд Хакатри опустился перед Эназаши на колени. Когда он заговорил, понять его слова было трудно, такой сильной стала боль.
– Я… в вашей власти, лорд Эназаши. Мы все вышли из… Сада, из чего следует, что мы должны чтить то общее, что в нас есть. Я причинил… вам вред. Если вы решите забрать мою… жизнь за преступление… против вас… она ваша.
Я находился в таком ужасе от страданий моего господина, что не заметил взгляда лорда Эназаши, глаза которого покраснели от слез.
– Кто-нибудь, помогите лорду Хакатри вернуться на место, – голос Эназаши звучал глухо и неровно, как у моего господина. – Клянусь Садом, из которого мы все пришли, вы прощены, сын Дома Ежегодного Танца. Вы прощены.
Часть четвертая
Серые земли
– Всего несколько лун назад ваш брат отказывался вернуться в Асу'а, – сказал я Хакатри, – и вы назвали его упрямым. А теперь Инелуки возвращается, а вы – нет. – Я никогда так не разговаривал с моим господином, но я за него боялся. – Я не понимаю, милорд.
– Ты считаешь, что мне следует вернуться домой? – резко спросил он. – Но к чему? К жизни, которую едва ли назовешь жизнью? Я кричу в моих снах, наполненных болью, и никто в доме не сможет спать. Я не могу обнять жену, потому что боль слишком сильна, а мой ребенок… – Я никогда не видел Хакатри в таком отчаянии. – Ты знаешь, что Брисейю сказала во время нашего разговора через Свидетеля? Ликимейя хочет знать, когда вернется ее настоящий отец. Моя собственная дочь больше меня не узнает, так я изменился из-за проклятия драконьей крови, а ты хочешь, чтобы я вернулся в Асу'а! – Он стиснул зубы не только от боли, но и от гнева. – Неужели теперь и ты отвернешься от меня, Памон?
Я был потрясен тем, что он поделился со мной личным разговором с женой, чего раньше даже не мог представить, но еще сильнее – что он поставил под сомнение мою верность, однако я понимал, что только страдания могли заставить Хакатри меня упрекать.
– Я никогда не отвернусь от вас, милорд. Вы выбрали
