— Он был так взволнован вестью о визите вашего величества, что всю ночь не спал, и сегодня его состояние ухудшилось. К сожалению, все лекарства бесполезны.
— Вы всегда бессильны, — негодующе заявила она, — когда ваша помощь необходима более всего. Я хочу остаться с ним наедине.
Услышав шаги, канцлер открыл глаза и некоторое время молча глядел на королеву.
— Мне не верилось, что вы, ваше величество, соизволите ко мне…
Он умолк, а она с горечью смотрела на его заострившееся, побледневшее лицо, запавшие глаза.
— Коли б ведала, что вам так неможется, я пришла бы еще вчера.
— Думаю, это уже конец, — прошептал он.
— Неужели? Вы не прожили и полвека. Даст бог, будете здоровы…
— О нет. Нет…
— Постарайтесь собрать все силы, — просила она его и, уже сердясь, тронув за плечо, добавила:
— Король снова воспротивился моим замыслам. Сейчас, перед браком Августа, вы мне так необходимы! Понимаете? Необходимы!
— Наконец-то, — вздохнул он, — нужно было быть на смертном одре, чтобы услышать это и чтобы ваши руки…
Он смотрел на пальцы королевы, вцепившиеся в кружева его рубашки. Она тотчас же выпрямилась, отпустила его.
— Что я говорю сейчас и что делаю — не имеет значения. Важно, чтобы вы поправились. Прошу вас, соберите все силы…
— Пытаюсь собрать, чтобы предостеречь вас, моя госпожа, — прошептал он. — Чтобы сказать…
Она снова наклонилась над больным, его дрожащий голос был едва слышен.
— Говорите, — приказала она.
— Немногие из советников служили вам так верно, как я…
— Знаю, — согласилась она.
— И немногие так искренне… так искренне… любят…
— Алифио, — предостерегла она, но он продолжал говорить:
— Я собрал все силы, чтобы сказать вам…
— О боже! Как мне вас будет не хватать! — прошептала она.
— Эти слова мне дороже всего, — улыбнулся он, вглядываясь в наклонившееся над ним лицо.
— У вас есть какое-либо желание? — спросила она. — Выполню любое.
— Не хочу, чтобы вы разгневались, но… Я хотел бы сказать слова, которые останутся на моих устах в последний час…
— Какие же это слова? — спросила она, потрясенная.
— Принцесса… Прекрасная принцесса Бона, — вздохнул он.
Они долго молча смотрели друг на друга. Королева приложила к его губам ладонь, выпрямилась и произнесла одно лишь слово:
— Конец.
Только у дверей она еще раз обернулась и взглянула на своего канцлера в последний раз…
— Алифио… Дорогой мой… — прошептала она.
Королевская канцелярия по распоряжению Сигизмунда выхлопотала у церкви поблажку для молодоженов, находившихся в близком родстве, поскольку матерью старого короля была Елизавета Австрийская, а нареченную объединяло кровное родство с Владиславом Ягеллончиком. Вскоре после этого, в конце апреля, в окружении многочисленной свиты Елизавета покинула Вену и, после приветственной речи, произнесенной в Оломунце подканцлером Мацеёвским, прибыла в замок на Вавеле. Ее кортеж, ехавший по улицам города, являл собой великолепное, зрелище, особый колорит которому придавали отряды польских и литовских рыцарей, отличавшихся друг от друга своими одеждами. Радовали глаз и стальные и позолоченные доспехи одних, венгерские, турецкие и даже испанские наряды других. Сигизмунд Август в серебристом одеянии выехал встретить свою будущую супругу в шатре, разбитом недалеко от города. Равнодушно проехал он по шумным улицам, даже не взглянув на украшенные коврами окна домов. Ему было безразлично, кого он увидит через час, мысли его еще по-прежнему кружили вокруг Дианы. А когда, возвращаясь, он ехал возле обитого алым бархатом экипажа, он даже не смотрел на сидящую в нем маленькую девичью фигурку, рассеянно взирая на тащившую карету шестерку сивых, великолепно убранных лошадей…
Ценителем красоты будущей королевы оказался Сигизмунд Старый. Он был рад, что присланное из Вены изображение не лгало. И хотя принцесса оказалась болезненной и бледной, она и в самом деле была так хороша и приятна, что король сразу же стал звать ее доченькой, отчего у Боны пятнами проступил на щеках румянец негодования. С таким же раздражением она приняла переданное ей на другой день маршалом Вольским известие, что в коронационном кортеже на пути в собор она не займет первого места. Поэтому, когда король вошел в зал, где она находилась с дочерьми и всем своим двором, она подошла к нему, промолвив вполголоса:
— Верно ли, ваше величество, что ваша невестка в коронационном шествии будет идти впереди меня? И в костеле также займет место передо мною, королевой Польши? Сигизмунд Старый обратился к Мацеёвскому.
— Ответьте, ваша милость, на вопрос ее величества. Канцлер низко поклонился, но его ответ не удовлетворил Бону.
— Таково право и придворный церемониал, — заявил он.
— Право? Оттолкнуть королеву на второе место? После молодухи?
— Изменить этого уже нельзя. Распоряжения отданы, — вмешался король.
Подойдя к нему совсем близко, она шепнула:
— Если бы вы пожелали…
Однако король оборвал ее резче обычного:
— Ни слова больше! Я бы выглядел смешным.
— Ни слова! — повторила она, стиснув зубы. — Молчать, всегда молчать…
Она отступила и вернулась к дочерям. В этот момент вошла Елизавета в белой коронационной мантии, с глубоким вырезом спереди. Сзади вырез закрывали длинные золотисто-рыжеватые волосы, роскошным покровом ниспадавшие до пояса. Она выглядела бледной и измученной, но отказать будущей жене Августа ни в обаянии, ни в робком желании всем понравиться и угодить нельзя было.
Бросив пугливый извиняющийся взгляд на своих будущих родственников, она подошла к королю, и он положил руки ей на плечи.
— Мы рады приветствовать вас, дорогая доченька, — произнес он. — Что-то вы очень бледны. Наверное, устали?
Весь двор ожидал ответа на латинском языке или даже на польском, однако Елизавета не задала себе труда научиться хотя бы нескольким фразам на языке, который с этого дня должен был стать для нее родным. Она ответила с улыбкой, но по-немецки:
Старый король ничего не сказал, вслушиваясь внимательно в молчание супруги и двора, но, поскольку тишина затянулась, произнес наконец:
— Тогда пойдем.
Во время коронационного шествия Сигизмунда Старого несли в лектике, вот уже год он почти не мог ходить. Елизавету вели к алтарю два принца: прусский Гогенцоллерн и лигницкий Пяст. Королевская чета расположилась сбоку, с левой стороны алтаря, два трона ожидали молодеженов на противоположной стороне. Брачный обряд и коронация напоминали Боне ее собственное бракосочетание четверть века тому назад, с той лишь разницей, что теперь избранницу ожидал во время коронационного обряда Август, разряженный, спокойный, но мрачный.
Когда корону королевы Ядвиги возложили на голову Елизаветы, Бона почувствовала себя вдруг тем, кем не хотела быть никогда, — старой королевой. Однако она улыбалась, ибо взоры всех переполнявших до отказа святыню были обращены именно на нее, а не на стоявшую перед алтарем) Елизавету.
Наконец загремело «Те Deum», молодожены вышли из костела первыми, за ними несли старого короля, а сразу за лектикой выступала Бона с дочерьми. Торжественно звонил великий колокол.
Альбрехт Прусский опередил Пяста, оказавшись рядом с Боной, и она на нем сорвала давившую ее злобу.
— Красиво звучит… — произнесла она вроде равнодушно. — И подумать только, что этот колокол отлит из пушек, которые мы некогда отняли у крестоносцев, тогда как сегодня…
Она не кончила, потому что герцог Альбрехт ответствовал весьма учтиво:
— Погребальный звон по Ордену крестоносцев не может уязвить светского князя, последователя учения Лютера…
Вечером, после пышного пиршества, молодые дворяне плясали перед четырьмя установленными на возвышении тронами. У ног Сигизмунда сидел Станьчик, возле Боны — карлица Дося. Молодые сидели рядом молча, Август даже не пытался улыбнуться юной супруге. Только старый король то и дело оборачивался и глядел на очаровательную девушку с умилением и даже нежностью.
Придворные танцевали павану, когда к трону Сигизмунда приблизился канцлер Мацеёвский ь сопровождении мужчины небольшого роста, одетого весьма пышно и роскошно. Поклонившись королю, канцлер произнес:
— Ваше величество, это синьор Марсупин, италиец, прибывший на коронацию из Вены. Будущий секретарь королевы Елизаветы и ее переводчик.
— Там, где сердца соединяет любовь, переводчика не надобно, — сказал король. — Но все равно мы рады.
Бона, однако же, выказала неудовольствие:
— У дочери нашей Изабеллы нет в Семиградье ни опекуна, ни переводчика, — заметила она подчеркнуто.
— Она знает венгерский язык, а всемилостивая государыня не говорит по-польски, — объяснил Марсупин.
