— С ним поступили бесчеловечно, англичане просто дикари. Он явился на Тайный совет, ни о чем не подозревая. Старинные друзья, дворяне, сорвали с него эмблемы власти, сорвали орден Подвязки, налетели, как вороны на дохлого кролика, потащили как преступника. Не было судебного разбирательства, обошлись без свидетелей, без доказательств. Его обезглавят на основании Акта о государственной измене и лишении прав состояния. Достаточно одного слова короля.
— Но может быть, король не произнесет этого слова? Почему бы не помиловать Кромвеля? Король в знак особого благоволения пожаловал ему графский титул всего несколько недель назад.
— Это уловка, просто уловка. — Чем выше взлет, тем больнее падать. Напрасно молить о пощаде, надеяться на прощение. Кромвелю суждено умереть позорной смертью.
— Король простился с ним? — притворилась, что спрашиваю просто из любопытства.
— Нет. Они расстались, как всегда, без лишних слов. Кромвель появился на заседании совета, ничто не предвещало дурного. Он собирался председательствовать на совете как государственный секретарь, в силе и славе, и вот в один момент, к торжеству старых врагов, очутился в тюрьме.
— Король не попрощался, — шепчу я в ужасе. — Правильно, он никогда не прощается.
ДЖЕЙН БОЛЕЙН
Вестминстерский дворец, 24 июня 1540 года
Мы в полном молчании сидим в покоях королевы и шьем рубашки для бедных. Место Екатерины Говард все еще пустует: она уже вторую неделю живет у бабки в Норфолк-Хаусе в Ламбете. Король навещает ее каждый день, обедает с ними, словно простой смертный. Каждый день королевская барка перевозит его на другой берег, открыто, не скрываясь, он даже не дает себе труда притворяться.
По городу ходят слухи: полугода не прошло со свадьбы, а у короля уже любовница, девчонка из говардовского семейства, — значит, королева понесла. Все просто замечательно в этом замечательном мире — сын и наследник Тюдоров в животе у жены, а король, как положено, развлекается помаленьку на стороне. Те, кто осведомлен получше, не прилагают никаких усилий, чтобы развеять слухи. Мы-тο знаем — Екатерину Говард охраняют не хуже девственной весталки, хотя какой теперь из короля соблазнитель. Мы-тο знаем — и королева все еще в девицах. Но вот что из всего этого выйдет, не знает никто.
В отсутствие короля при дворе царит полный беспорядок. Когда королева Анна и придворные дамы выходят к обеду, королевский трон во главе стола пустует. Двор бурлит, как гудящий пчелиный улей, охваченный слухами и сплетнями. Всякому охота держаться стороны-победительницы, да только никто не может понять, какая сторона в конце концов выиграет. Вокруг громадного стола немало пустых мест: многие знатные семьи покинули двор — из страха, предчувствуя новые гонения и расправы. Всякому, кто известен папистскими симпатиями, грозит опасность, и потому приверженцы Рима поспешили убраться в свои поместья. Те, кто стоит за реформы, опасаются, что с новой фавориткой из семейства Говард король повернется против реформ. К тому же молитвы теперь составляет Стефан Гардинер, и они звучат так, словно их только что прислали из Рима, а известный реформатор архиепископ Кранмер больше не в моде. Кто же остался при дворе? Те, кто поворачивает туда, куда ветер дует, те, кому все равно.
Знакомый мир исчез вместе со знакомым порядком. Королева золотой вилкой размазывает еду по тарелке, голова низко склонена. Ей тяжело смотреть в глаза людям, разглядывающим ее с жадным, нескрываемым любопытством, — каждому охота поглазеть на покинутую королеву. Все еще на троне, но одна, во дворце, но без мужа. Сотни посетителей приходят полюбоваться на нее — может, это последний вечер, что она тут, может, завтра ее и вовсе не будет в живых.
Мы возвращаемся в наши комнаты сразу после обеда. Никаких развлечений не предвидится, потому что развлекать некого, — король здесь не появляется. А если нет короля, значит, нет ни королевы, ни двора. Все переменилось, все меняется каждый день. Никто не знает, что произойдет, всяк готов углядеть первый же признак приближающейся опасности.
Все время слышим о новых арестах. Говорят, что лорд Хангерфорд отправлен в Тауэр, Его, как моего мужа, обвиняют в содомии, неестественных сношениях с другими мужчинами и в сожительстве с собственной дочерью, как Георга обвиняли в сожительстве с сестрой Анной. Его обвиняют в государственной измене, в том, что предсказывал смерть короля; в тех же самых преступлениях обвиняли Анну и Георга. Наверно, его жене придется давать показания против мужа, точно так же, как пришлось это делать мне. Холодно, пробирает ледяная дрожь, я изо всех сил стараюсь усидеть на месте, в дальнем углу покоев королевы, стараюсь класть ровные стежки по подолу рубашки. Кровь в ушах стучит, как барабанная дробь, приливает к щекам, словно я охвачена лихорадкой. Король Генрих снова расправляется с друзьями.
Еще одно кровопускание, снова самые неправдоподобные обвинения против тех, от кого королю пришла охота избавиться. В прошлый раз, когда в короле взыграла мстительная жилка, жертвами его ненависти и злопамятности пали шестеро — мой муж, четверо его приятелей и королева Англии. Генриху снова охота проделать то же самое. Кто может знать наперед, кого принесут в жертву на этот раз?
Даже тишайшие звуки слышны в покоях королевы — десяток иголок прокалывают туго натянутое грубое полотно, шуршат нитки, проходя сквозь ткань. Смех, музыка, шум карточной игры, все, что обычно наполняло эти сводчатые комнаты, исчезло и сменилось молчанием. Никто не осмеливается заговорить. Королева тщательно следит за собой, лишнего слова не проронит. Застыла в молчаливом страхе, стала еще более скрытной, почти немой.
Я уже видела прежде объятых ужасом королев, я знаю, каково сидеть в королевских покоях и ждать, готовясь к самому страшному. Я помню эти взгляды, которые придворные дамы украдкой бросают на повелительницу, — в глубине сердца они знают, что ее дни сочтены, теперь надо угадать, на кого еще падет карающая десница.
В покоях королевы немало пустых кресел. Нет Екатерины Говард, а значит, нет ни шума, ни веселой болтовни. Выплакавшая все глаза леди Лиль прячется и показывается, только чтобы попробовать заручиться хоть чьей-нибудь поддержкой. Леди Саутгемптон придумала какую-то причину для отъезда, наверно, боится, что и ее муж попадет в ловушку, расставленную для королевы. Ведь лорд Саутгемптон был при королеве с той самой поры, как она приехала в Англию. Анна Бассет уехала к какой-то дальней родственнице, со дня ареста отца притворяется больной. Екатерина Кэри, не говоря худого слова, исчезла — ее мать лучше многих знает, как погибают королевы. Мэри Норрис тоже вытребовала мать — в ее жизни уже было нечто подобное. Все, кто пообещал молодой королеве вечную, неугасающую верность, теперь трясутся от страха — вдруг она вспомнит их слова, тогда им придется разделить ее участь. Придворные дамы боятся, что приготовленный для королевы капкан захлопнется и за ними.
